— Да, брат, у нас мать — умница!
Ей бы министром следовало быть, а не в Головлеве пенки с варенья снимать!
Знаешь ли что! Несправедлива она ко мне была, обидела она меня, — а я ее уважаю!
Умна, как черт, вот что главное!
Кабы не она — что бы мы теперь были?
Были бы при одном Головлеве — сто одна душа с половиной!
А она — посмотри, какую чертову пропасть она накупила!
— Будут ваши братцы при капитале!
— Будут.
Вот я так ни при чем останусь — это верно!
Да, вылетел, брат, я в трубу!
А братья будут богаты, особливо Кровопивушка.
Этот без мыла в душу влезет. А впрочем, он ее, старую ведьму, со временем порешит; он и именье и капитал из нее высосет — я на эти дела провидец!
Вот Павел-брат — тот душа-человек! он мне табаку потихоньку пришлет — вот увидишь!
Как приеду в Головлево — сейчас ему цидулу: так и так, брат любезный, — успокой!
Э-э-эх, эхма! вот кабы я богат был!
— Что ж бы вы сделали?
— Во-первых, сейчас бы тебя озолотил…
— Меня зачем же!
Вы об себе, а я и так, по милости вашей маменьки, доволен.
— Ну нет — это, брат, аттанде! — я бы тебя главнокомандующим надо всеми имениями сделал!
Да, друг, накормил, обогрел ты служивого — спасибо тебе!
Кабы не ты, понтировал бы я теперь пешедралом до дома предков моих!
И вольную бы тебе сейчас в зубы, и все бы перед тобой мои сокровища открыл — пей, ешь и веселись!
А ты как обо мне полагал, дружище?
— Нет, уж про меня вы, сударь, оставьте.
Что бы еще-то вы сделали, кабы богаты были?
— Во-вторых, сейчас бы штучку себе завел.
В Курске, ходил я к владычице молебен служить, так одну видел… ах, хороша штучка!
Веришь ли, ни одной-то минуты не было, чтобы она спокойно на месте постояла!
— А может, она бы в штучки-то и не пошла?
— А деньги на что! презренный металл на что?
Мало ста тысяч — двести бери!
Я, брат, коли при деньгах, ничего не пожалею, только чтоб в свое удовольствие пожить!
Я, признаться сказать, ей и в ту пору через ефрейтора три целковеньких посулил — пять, бестия, запросила!
— А пяти-то, видно, не случилось?
— И не знаю. брат, как сказать.
Говорю тебе: все словно как во сне видел.
Может, она даже и была у меня, да я забыл.
Всю дорогу, целых два месяца — ничего не помню!
А с тобой, видно, этого не случалось?
Но Иван Михайлыч молчит.
Степан Владимирыч вглядывается и убеждается, что спутник его мерно кивает головой и, по временам, когда касается носом чуть не колен, как-то нелепо вздрагивает и опять начинает кивать в такт.
— Эхма! — говорит он, — уж и укачало тебя! на боковую просишься!
Разжирел ты, брат, на чаях да на харчах-то трактирных!
А у меня так и сна нет! нет у меня сна — да и шабаш! Что бы теперь, однако ж, какую бы штукенцию предпринять! Разве вот от плода сего виноградного…
Головлев озирается кругом и удостоверяется, что и прочие пассажиры спят.
У купца, который рядом с ним сидит, голову об перекладину колотит, а он все спит.
И лицо у него сделалось глянцевое, словно лаком покрыто, и мухи кругом рот облепили.
«А что, если б всех этих мух к нему в хайло препроводить — то-то бы, чай, небо с овчинку показалось!» — вдруг осеняет Головлева счастливая мысль, и он уже начинает подкрадываться к купцу рукой, чтобы привести свой план в исполнение, но на половине пути что-то припоминает и останавливается.