— Дядя! теперь мне можно ехать?
— А покушать? отобедать-то на дорожку?
Неужто ж ты думала, что дядя так тебя и отпустит!
И ни-ни! и не думай!
Этого и в заводе в Головлеве не бывало!
Да маменька-покойница на глаза бы меня к себе не пустила, если б знала, что я родную племяннушку без хлеба-соли в дорогу отпустил!
И не думай этого! и не воображай!
Опять пришлось смириться.
Прошло, однако ж, полтора часа, а на стол и не думали накрывать.
Все разбрелись; Евпраксеюшка, гремя ключами, мелькала на дворе между кладовой и погребом; Порфирий Владимирыч толковал с приказчиком, изнуряя его беспутными приказаниями, хлопая себя по ляжкам и вообще ухищряясь как-нибудь затянуть время.
Аннинька ходила одна взад и вперед по столовой, поглядывая на часы, считая свои шаги, а потом секунды: раз, два, три… По временам она смотрела на улицу и убеждалась, что лужи делаются все больше и больше.
Наконец застучали ложки, ножи, тарелки; лакей Степан пришел в столовую и кинул скатерть на стол.
Но, казалось, частица праха, наполнявшего Иудушку, перешла и в него.
Еле-еле он передвигал тарелками, дул в стаканы, смотрел через них на свет.
Ровно в час сели за стол.
— Вот ты и едешь! — начал Порфирий Владимирыч разговор, приличествующий проводам.
Перед ним стояла тарелка с супом, но он не прикасался к ней и до того умильно смотрел на Анниньку, что даже кончик носа у него покраснел.
Аннинька торопливо глотала ложку за ложкой.
Он тоже взялся за ложку и уж совсем было погрузил ее в суп, но сейчас же опять положил на стол.
— Уж ты меня, старика, прости! — зудил он, — ты вот на почтовых суп вкушала, а я — на долгих ем.
Не люблю я с божьим даром небрежно обращаться.
Нам хлеб для поддержания существования нашего дан, а мы его зря разбрасываем — видишь, ты сколько накрошила?
Да и вообще я все люблю основательно да осмотревшись делать — крепче выходит.
Может быть, тебя это сердит, что я за столом через обруч — или как это там у вас называется — не прыгаю; ну, да что ж делать! и посердись, ежели тебе так хочется!
Посердишься, посердишься, да и простишь!
И ты не все молода будешь, не все через обручи будешь скакать, и в тебе когда-нибудь опытцу прибавится — вот тогда ты и скажешь: а дядя-то, пожалуй, прав был!
Так-то, мой друг. Теперь, может быть, ты слушаешь меня да думаешь: фяка-дядя! старый ворчун дядя!
А как поживешь с мое — другое запоешь, скажешь: пай-дядя! добру меня учил!
Порфирий Владимирыч перекрестился и проглотил две ложки супу. Сделавши это, он опять положил ложку в тарелку и опрокинулся на спинку стула в знак предстоящего разговора.
«Кровопийца!» — так и вертелось на языке у Анниньки. Но она сдержалась, быстро налила себе стакан воды и залпом его выпила.
Иудушка словно нюхом отгадывал, что в ней происходит.
— Что! не нравится! — что ж, хоть и не нравится, а ты все-таки дядю послушай!
Вот я уж давно с тобой насчет этой твоей поспешности поговорить хотел, да все недосужно было.
Не люблю я в тебе эту поспешность: легкомыслие в ней видно, нерассудительность.
Вот и в ту пору вы зря от бабушки уехали — и огорчить старушку не посовестились! — а зачем?
— Ах, дядя! зачем вы об этом вспоминаете! ведь это уж сделано!
С вашей стороны это даже нехорошо!
— Постой! я не об том, хорошо или нехорошо, а об том, что хотя дело и сделано, но ведь его и переделать можно.
Не только мы, грешные, а и бог свои действия переменяет: сегодня пошлет дождичка, а завтра ведрышка даст!
А! ну-тко! ведь не бог же знает какое сокровище — театр! Ну-тко! решись-ка!
— Нет, дядя! оставьте это! прошу вас!
— А еще тебе вот что скажу: нехорошо в тебе твое легкомыслие, но еще больше мне не нравится то, что ты так легко к замечаниям старших относишься.
Дядя добра тебе желает, а ты говоришь: оставьте!
Дядя к тебе с лаской да с приветом, а ты на него фыркаешь!
А между тем знаешь ли ты, кто тебе дядю дал?
Ну-ко, скажи, кто тебе дядю дал?
Аннинька взглянула на него с недоумением.
— Бог тебе дядю дал — вот кто! бог!
Кабы не бог, была бы ты теперь одна, не знала бы, как с собою поступить, и какую просьбу подать, и куда подать, и чего на эту просьбу ожидать.
Была бы ты словно в лесу; один бы тебя обидел, другой бы обманул, а третий и просто-напросто посмеялся бы над тобой!