— Свобода, сударыня, конечно, дело не худое, но и она не без опасностей бывает.
А ежели при этом иметь в предмете, что вы Порфирию Владимирычу ближайшей родственницей, а следственно, и прямой всех его имений наследницей доводитесь, то можно бы, мнится, насчет свободы несколько и постеснить себя.
— Нет, батюшка, свой хлеб лучше.
Как-то легче живется, как чувствуешь, что никому не обязан.
Батюшка тускло взглянул на нее, как будто хотел спросить: да ты, полно, знаешь ли, что такое «свой хлеб»? — но посовестился и только робко запахнул полы своей ряски.
— А много ли вы жалованья в актрисах-то получаете? — вступила в разговор попадья.
Батюшка окончательно обробел и даже заморгал в сторону попадьи.
Он так и ждал, что Аннинька обидится. Но Аннинька не обиделась и без всякой ужимки ответила:
— Теперь я получаю полтораста рублей в месяц, а сестра — сто.
Да бенефисы нам даются.
В год-то тысяч шесть обе получим.
— Что ж так сестрице меньше дают? достоинством, что ли, они хуже? — продолжала любопытствовать матушка.
— Нет, а жанр у сестры другой.
У меня голос есть, я пою — это публике больше нравится, а у сестры голос послабее — она в водевилях играет.
— Стало быть, и там тоже: кто попом, кто дьяконом, а кто и в дьячках служит?
— Впрочем, мы поровну делимся; у нас уж сначала так было условлено, чтоб деньги пополам делить.
— По-родственному?
Чего же лучше, коли по-родственному?
А сколько это, поп, будет? шесть тысяч рублей, ежели на месяца разделить, сколько это будет?
— По пятисот целковых в месяц, а на двух разделить — по двести по пятидесяти.
— Вона что денег-то!
Нам бы и в год не прожить.
А что я еще хотела вас спросить: правда ли, что с актрисами обращаются, словно бы они не настоящие женщины?
Поп совсем было всполошился и даже полы рясы распустил; но, увидев, что Аннинька относится к вопросу довольно равнодушно, подумал:
«Эге! да ее, видно, и в самом деле не прошибешь!» — и успокоился.
— То есть как же это, не настоящие женщины? — спросила Аннинька.
— Ну, да вот будто целуют их, обнимают, что ли… Даже, будто, когда и не хочется, и тогда они должны…
— Не целуют, а делают вид, что целуют.
А об том, хочется или не хочется — об этом и речи в этих случаях не может быть, потому что все делается по пьесе: как в пьесе написано, так и поступают.
— Хоть и по пьесе, а все-таки… Иной с слюнявым рылом лезет, на него и глядеть-то претит, а ты губы ему подставлять должна!
Аннинька невольно заалелась; в воображении ее вдруг промелькнуло слюнявое лицо храброго ротмистра Папкова, которое именно «лезло», и увы! даже не «по пьесе» лезло!
— Вы совсем не так представляете себе, как оно на сцене происходит! — сказала она довольно сухо.
— Конечно, мы в театрах не бывали, а все-таки, чай, со всячинкой там бывает.
Частенько-таки мы с попом об вас, барышня, разговариваем; жалеем мы вас, даже очень жалеем.
Аннинька молчала; священник сидел и пощипывал бородку, словно решался и сам сказать свое слово.
— Впрочем, сударыня, и во всяком звании и приятности и неприятности бывают, — наконец высказался он, — но человек, по слабости своей, первыми восхищается, а последние старается позабыть.
Для чего позабыть? а именно для того, сударыня, дабы и сего последнего напоминовения о долге и добродетельной жизни, по возможности, не иметь перед глазами.
И потом, вздохнув, присовокупил:
— А главное, сударыня, сокровище свое надлежит соблюсти!
Батюшка учительно взглянул на Анниньку; матушка уныло покачала головой, как бы говоря: где уж!
— И вот это-то сокровище, мнится, в актерском звании соблюсти — дело довольно сомнительное, — продолжал батюшка.
Аннинька не знала, что и сказать на эти слова.
Мало-помалу ей начинало казаться, что разговор этих простодушных людей о «сокровище» совершенно одинакового достоинства с разговорами господ офицеров «расквартированного в здешнем городе полка» об «la chose».
Вообще же, она убедилась, что и здесь, как у дяденьки, видят в ней явление совсем особенное, к которому хотя и можно отнестись снисходительно, но в некотором отдалении, дабы «не замараться».
— Отчего у вас, батюшка, церковь такая бедная? — спросила она, чтоб переменить разговор.
— Не с чего ей богатой быть — оттого и бедна.
Помещики все по службам разъехались, а мужичкам подняться не из чего.
Да их и всех-то с небольшим двести душ в приходе!
— Вот колокол у нас чересчур уж плох! — вздохнула матушка.
— И колокол, и прочее все.