Колокол-то у нас, сударыня, всего пятнадцать пудов весит, да и тот, на грех, раскололся.
Не звонит, а шумит как-то — даже предосудительно.
Покойница Арина Петровна пообещались было новый соорудить, и ежели были бы они живы, то и мы, всеконечно, были бы теперь при колоколе.
— Вы бы дяде сказали, что бабушка обещала!
— Говорил, сударыня, и он, надо правду сказать, довольно-таки благосклонно докуку мою выслушал.
Только ответа удовлетворительного не мог мне дать: не слыхал, вишь, от маменьки ничего! никогда, вишь, покойница об этом ему не говоривала!
А ежели бы, дескать, слышал, то беспременно бы волю ее исполнил!
— Когда, чай, не слыхать! — молвила попадья, — вся округа знает, а он не слыхал!
— Вот мы и живем таким родом.
Прежде хоть в надежде были, а нынче и совсем без надежды остаемся.
Иногда служить не на чем: ни просфор, ни красного вина. А об себе уж и не говорим.
Аннинька хотела встать и проститься, но на столе появился новый поднос, на котором стояли две тарелки, одна с рыжиками, другая с кусочками икры, и бутылка мадеры.
— Посидите! не обессудьте! откушайте!
Аннинька повиновалась, наскоро проглотила два рыжичка, но отказалась от мадеры.
— Вот об чем я еще хотела вас спросить, — говорила между тем попадья, — в приходе у нас девушка одна есть, лыщевского дворового дочка; так она в Петербурге у одной актрисы в услуженье была.
Хорошо, говорит, в актрисах житье, только билет каждый месяц выправлять надо… правда ли это?
Аннинька смотрела во все глаза и не понимала.
— Это для свободности, — пояснил батюшка, — а, впрочем, думается, что она неправду говорит.
Напротив, я слышал, что многие актрисы даже пенсии от казны за службу удостоиваются.
Аннинька убедилась, что чем дальше в лес, тем больше дров, и стала окончательно прощаться.
— А мы было думали, что вы теперь из актрис-то выйдете? — продолжала приставать попадья.
— Зачем же?
— Все-таки. Вы — барышня.
Теперь совершенные лета получили, имение свое есть — чего лучше!
— Ну, и после дяденьки вы же прямая наследница, — присовокупил батюшка.
— Нет, я здесь жить не буду.
— А мы-то как надеялись!
Все промежду себя говорили: непременно наши барышни в Погорелке жить будут!
А летом у нас здесь даже очень хорошо: в лес по грибы ходить можно! — соблазняла матушка.
— У нас грибов и не в дождливое лето — очень довольно! — вторил ей батюшка.
Наконец Аннинька уехала.
По приезде в Погорелку первым ее словом было: лошадей! пожалуйста, поскорее лошадей!
Но Федулыч только плечами передернул в ответ на эту просьбу.
— Чего «лошадей»!
Мы еще и не кормили их! — брюзжал он.
— Да отчего ж наконец!
Ах, боже мой! точно все сговорились!
— Сговорились и есть.
Как не сговориться, коли всякому видимо, что в ростепель ночью ехать нельзя.
Все равно в поле, в зажоре просидите — так, по-нашему, лучше уж дома!
Бабенькины апартаменты были вытоплены.
В спальной стояла совсем приготовленная постель, а на письменном столе пыхтел самовар; Афимьюшка оскребала на дне старинной бабенькиной шкатулочки остатки чая, сохранившиеся после Арины Петровны.
Покуда настаивался чай, Федулыч, скрестивши руки, лицом к барышне, держался у двери, а по обеим сторонам стояли скотница и Марковна в таких позах, как будто сейчас, по первому манию руки, готовы были бежать куда глаза глядят.
— Чай-то еще бабенькин, — первый начал разговор Федулыч, — от покойницы на донышке остался.
Порфирий Владимирыч и шкатулочку собрались было увезти, да я не согласился.
Может быть, барышни, говорю, приедут, так чайку испить захочется, покуда своим разживутся.
Ну, ничего! еще пошутил: ты, говорит, старый плут, сам выпьешь! смотри, говорит, шкатулочку-то после в Головлево доставь!
Гляди, завтра же за нею пришлет!
— Напрасно вы ему тогда не отдали.
— Зачем отдавать — у него и своего чаю много.