А теперь, по крайности, мы после вас попьем.
Да вот что, барышня: вы нас Порфирию Владимирычу, что ли, препоручите?
— И не думала.
— Так-с.
А мы было давеча бунтовать собрались.
Коли ежели, думаем, нас к головлевскому барину под начало отдадут, так все в отставку проситься будем.
— Что так? неужто дядя так страшен?
— Не очень страшен, а тиранит, слов не жалеет.
Словами-то он сгноить человека может.
Аннинька невольно улыбнулась.
Именно гной какой-то просачивался сквозь разглагольствования Иудушки!
Не простое пустословие это было, а язва смердящая, которая непрестанно точила из себя гной.
— Ну, а с собой-то вы как же, барышня, решили? — продолжал допытываться Федулыч.
— То есть, что же я должна с собой «решить» — слегка смешалась Аннинька, предчувствуя, что ей и здесь придется выдержать разглагольствия о «сокровище».
— Так неужто же вы из актерок не выйдете?
— Нет… то есть я еще об этом не думала… Но что же дурного в том, что я, как могу, свой хлеб достаю?
— Что хорошего! по ярмаркам с торбаном ездить! пьяниц утешать!
Чай, вы — барышня!
Аннинька ничего не ответила, только брови насупила.
В голове ее мучительно стучал вопрос: господи! да когда же я отсюда уеду!
— Разумеется, вам лучше знать, как над собой поступить, а только мы было думали, что вы к нам возворотитесь.
Дом у нас теплый, просторный — хоть в горелки играй! очень хорошо покойница бабенька его устроила!
Скучно сделалось — санки запряжем, а летом — в лес по грибы ходить можно!
— У нас здесь всякие грибы есть: и рыжички, и волнушечки, и груздочки, и подосиннички — страсть сколько! — соблазнительно прошамкала Афимьюшка.
Аннинька облокотилась обеими руками на стол и старалась не слушать.
— Сказывала тут девка одна, — бесчеловечно настаивал Федулыч, — в Петербурге она в услуженье жила, так говорила, будто все ахтерки — белетные.
Каждый месяц должны в части белет представлять!
Анниньку словно обожгло: целый день она все эти слова слышит!
— Федулыч! — с криком вырвалось у нее, — что я вам сделала? неужели вам доставляет удовольствие оскорблять меня?
С нее было довольно.
Она чувствовала, что ее душит, что еще одно слово — и она не выдержит.
НЕДОЗВОЛЕННЫЕ СЕМЕЙНЫЕ РАДОСТИ
Однажды, незадолго от катастрофы с Петенькой, Арина Петровна, гостя в Головлеве, заметила, что Евпраксеюшка словно бы поприпухла.
Воспитанная в практике крепостного права, при котором беременность дворовых девок служила предметом подробных и не лишенных занимательности исследований и считалась чуть не доходною статьею, Арина Петровна имела на этот счет взгляд острый и безошибочный, так что для нее достаточно было остановить глаза на туловище Евпраксеюшки, чтобы последняя, без слов и в полном сознании виновности, отвернула от нее свое загоревшееся полымем лицо.
— Ну-тка, ну-тка, сударка! смотри на меня! тяжела? — допрашивала опытная старушка провинившуюся голубицу; но в голосе ее не слышалось укоризны, а, напротив, он звучал шутливо, почти весело, словно пахнуло на нее старым, хорошим времечком.
Евпраксеюшка, не то стыдливо, не то самодовольно, безмолвствовала, и только пуще и пуще алели ее щеки под испытующим взглядом Арины Петровны.
— То-то! еще вчера я смотрю — поджимаешься ты! Ходит, хвостом вертит — словно и путевая!
Да ведь меня, брат, хвостами-то не обманешь!
Я на пять верст вперед ваши девичьи штуки вижу!
Ветром, что ли, надуло? с которых пор?
Признавайся! сказывай!
Последовал подробный допрос и не менее подробное объяснение.
Когда замечены первые признаки? имеется ли на примете бабушка-повитушка? знает ли Порфирий Владимирыч об ожидающей его радости? бережет ли себя Евпраксеюшка, не поднимает ли чего тяжелого? и т. д.
Оказалось, что Евпраксеюшка беременна уж пятый месяц; что бабушки-повитушки на примете покуда еще нет; что Порфирию Владимирычу хотя и было докладывано, но он ничего не сказал, а только сложил руки ладонями внутрь, пошептал губами и посмотрел на образ, в знак того, что все от бога и он, царь небесный, сам обо всем промыслит; что, наконец, Евпраксеюшка однажды не остереглась, подняла самовар и в ту же минуту почувствовала, что внутри у нее что-то словно оборвалось.
— Однако, оглашенные вы, как я на вас посмотрю! — тужила Арина Петровна, выслушавши эти признания, — придется, видно, мне самой в это дело взойти!
На-тко, пятый месяц беременна, а у них даже бабушки-повитушки на примете нет!
Да ты хоть бы Улитке, глупая, показалась!
— И то собиралась, да барин Улитушку-то не очень…
— Вздор, сударыня, вздор!
Там, провинилась ли, нет ли Улитка перед барином — это само собой! а тут этакой случай — а он на-поди!