Правда, не сам «барин» поманил, но и того уж достаточно, что он не попрепятствовал.
Улитушка ознаменовала свое вступление в господский дом тем, что взяла у Евпраксеюшки из рук самовар и с форсом и несколько избочась принесла его в столовую, где в то время сидел и Порфирий Владимирыч.
И «барин» — не сказал ни слова.
Ей показалось, что он даже улыбнулся, когда в другой раз, с тем же самоваром в руках, она встретила его в коридоре и еще издали закричала:
— Барин! посторонись — ожгу!
Призванная Ариной Петровной на семейный совет, Улитушка некоторое время кобенилась и не хотела сесть.
Но когда Арина Петровна ласково на нее прикрикнула:
— Садись-ко! садись! нечего штуки-фигуры выкидывать!
Царь всех нас ровными сделал — садись! — то и она села, сначала смирнехонько, а потом и язык распустила.
Эта женщина тоже припоминала.
Много всякого гною скопилось в ее памяти из прежней крепостной практики.
Независимо от выполнения деликатных поручений по предмету сослеживания девичьих вожделений, Улитушка состояла в головлевском доме в качестве аптекарши и лекарки.
Сколько она поставила в своей жизни горчичников, рожков и в особенности клистиров!
Ставила она клистиры и старому барину Владимиру Михайлычу, и старой барыне Арине Петровне, и молодым барчукам всем до единого — и сохранила об этом самые благодарные воспоминания.
И вот теперь для этих воспоминаний представилось почти неоглядное поле…
Головлевский дом как-то таинственно оживился.
Арина Петровна то и дело наезжала из Погорелки к «доброму сыну», и под ее надзором деятельно шли приготовления, которым покуда не давалось еще названия.
После вечернего чая все три женщины забирались в Евпраксеюшкину комнату, лакомились домашним вареньем, играли в дураки и до поздних петухов предавались воспоминаниям, от которых «сударка», по временам, шибко алела.
Всякий самый ничтожный случай служил поводом к новым и новым рассказам.
Подаст Евпраксеюшка вареньица малинового — Арина Петровна расскажет, как она, будучи беременна дочкой Сонькой, да не запаху малины выносить не могла.
— Только в дом принесут — я уж и слышу, что ее принесли! Так вот благим матом и кричу: вон! вон ее, проклятую, несите!
А после, как выпросталась, — и опять ничего! и опять полюбила!
Принесет Евпраксеюшка икорки закусить — Арина Петровна и насчет икорки случай вспомнит.
— А вот с икоркой у меня случай был — так именно диковинный!
В ту пору я — с месяц ли, с два ли я только что замуж вышла — и вдруг так ли мне этой икры захотелось, вынь да положь!
Заберусь это, бывало, потихоньку в кладовую и все ем, все ем!
Только и говорю я своему благоверному: что, мол, это, Владимир Михайлыч, значит, что я все икру ем?
А он этак улыбнулся и говорит:
«Да ведь ты, мой друг, тяжела!»
И точно, ровно через девять месяцев после того я и выпросталась, Степку-балбеса родила!
Порфирий Владимирыч между тем продолжал с прежнею загадочностью относиться к беременности Евпраксеюшки и даже ни разу не высказался определенно относительно своей прикосновенности к этому делу.
Весьма естественно, что это стесняло женщин, мешало их излияниям, и потому Иудушку почти совсем обросили и без церемонии гнали вон, когда он заходил вечером на огонек в Евпраксеюшкину комнату.
— Ступай-ка, ступай, молодец! — весело говорила Арина Петровна, -ты свое дело сделал, теперь наше, женское дело наступило!
На нашей улице праздник!
Иудушка смиренно удалялся, и хотя при этом не упускал случая попенять доброму другу маменьке, что она сделалась к нему немилостива, но в глубине души был очень доволен, что его не тревожат и что Арина Петровна приняла горячее участие в затруднительном для него обстоятельстве.
Если б этого участия не было — бог знает, что бы ему пришлось предпринять, чтобы смять это пакостное дело, при одном воспоминании о котором он ежился и отплевывался.
А теперь, благодаря опытности Арины Петровны и ловкости Улитушки, он надеялся, что «беда» пройдет без огласки и что ему самому, быть может, придется узнать о результате ее, когда уже все совсем будет кончено.
***
Расчеты Порфирия Владимирыча, однако ж, не оправдались.
Сначала случилась катастрофа с Петенькой, а невдолге за нею последовала и смерть Арины Петровны.
Приходилось расплачиваться самолично, и, притом, без всякой надежды на какую-нибудь паскудную комбинацию.
Нельзя было отослать Евпраксеюшку, яко непотребную, к родным, потому что, благодаря вмешательству Арины Петровны, дело зашло слишком далеко и было у всех на знати.
На усердие Улитушки тоже надежда была плоха, потому что хоть она и ловкая девка, но ежели ей довериться, то, пожалуй, и от судебного следователя потом не убережешься.
В первый раз в жизни Иудушка серьезно и искренно возроптал на свое одиночество, в первый раз смутно понял, что окружающие люди — не просто пешки, годные только на то, чтоб морочить их.
«И что бы ей стоило крошечку погодить, — сетовал он втихомолку на милого друга маменьку, — устроила бы все как следует, умнехонько да смирнехонько — и Христос бы с ней!
Пришло время умирать — делать нечего! жалко старушку, да коли так богу угодно, и слезы наши, и доктора, и лекарства наши, и мы все — все против воли божией бессильно!
Пожила старушка, попользовалась!
И сама барыней век прожила, и детей господами оставила!
Пожила, и будет!»
И, по обыкновению, суетливая его мысль, не любившая задерживаться на предмете, представляющем какие-нибудь практические затруднения, сейчас же перекидывалась в сторону, к предмету более легкому, по поводу которого можно было празднословить бессрочно и беспрепятственно.