— Нет, полно проказничать — баста!
Спите, други, и почивайте!
А я покуда… и куда это он полштоф засунул?
Ба! вот он, голубчик!
Полезай, полезай сюда!
Спаси, го-о-споди, люди твоя! — запевает он вполголоса, вынимая посудину из холщовой сумки, прикрепленной сбоку кибитки, и прикладывая ко рту горлышко, — ну вот, теперь ладно! тепло сделалось!
Или еще?
Нет, ладно… до станции-то верст двадцать еще будет, успею натенькаться… или еще?
Ах, прах ее побери, эту водку!
Увидишь полштоф — так и подманивает!
Пить скверно, да и не пить нельзя — потому сна нет!
Хоть бы сон, черт его возьми, сморил меня!
Булькнув еще несколько глотков из горлышка, он засовывает полштоф на прежнее место и начинает набивать трубку.
— Важно! — говорит он, — сперва выпили, а теперь трубочки покурим!
Не даст, ведьма, мне табаку, не даст — это он верно сказал.
Есть-то даст ли?
Объедки, чай, какие-нибудь со стола посылать будет!
Эхма! были и у нас денежки — и нет их! Был человек — и нет его!
Так-то вот и все на сем свете! сегодня ты и сыт и пьян, живешь в свое удовольствие, трубочку покуриваешь… А завтра — где ты, человек?
Однако надо бы и закусить что-нибудь.
Пьешь-пьешь, словно бочка с изъяном, а закусить путем не закусишь.
А доктора сказывают, что питье тогда на пользу, когда при нем и закуска благопотребная есть, как говорил преосвященный Смарагд, когда мы через Обоянь проходили.
Через Обоянь ли?
А черт его знает, может, и через Кромы!
Не в том, впрочем, дело, а как бы закуски теперь добыть.
Помнится, что он в мешочек колбасу и три французских хлеба положил!
Небось икорки пожалел купить!
Ишь ведь как спит, какие песни носом выводит!
Чай, и провизию-то под себя сгреб!
Он шарит кругом себя и ничего не нашаривает.
— Иван Михайлыч! а Иван Михайлыч! — окликает он.
Иван Михайлыч просыпается и с минуту словно не понимает, каким образом он очутился vis-a-vis с барином.
— А меня только что было сон заводить начал! — наконец говорит он.
— Ничего, друг, спи!
Я только спросить, где у нас тут мешок с провизией спрятан?
— Поесть захотелось? да ведь прежде, чай, выпить надо!
— И то дело! где у тебя полштоф-то?
Выпивши, Степан Владимирыч принимается за колбасу, которая оказывается твердою, как камень, соленою, как сама соль, и облеченною в такой прочный пузырь, что нужно прибегнуть к острому концу ножа, чтобы проткнуть его.
— Белорыбицы бы теперь хорошо, — говорит он.
— Уж извините, сударь, совсем из памяти вон.
Все утро помнил, даже жене говорил: беспременно напомни об белорыбице — и вот, словно грех случился!
— Ничего, и колбасы поедим.
Походом шли — не то едали.
Вот папенька рассказывал: англичанин с англичанином об заклад побился, что дохлую кошку съест — и съел!
— Тсс… съел?
— Съел.
Только тошнило его после!
Ромом вылечился.
Две бутылки залпом выпил — как рукой сняло.
А то еще один англичанин об заклад бился, что целый год одним сахаром питаться будет.