Птица — это что такое?
Ни у ней горя, ни заботушки — летает себе!
Вот давеча смотрю в окно: копаются воробьи носами в навозе — и будет с них!
А человеку — этого мало!
— Однако в иных случаях и Писание на птиц небесных указывает!
— В иных случаях — это так.
В тех случаях, когда и без ума вера спасает — тогда птицам подражать нужно. Вот богу молиться, стихи сочинять…
Порфирий Владимирыч умолк.
Он был болтлив по природе, и, в сущности, у него так и вертелось на языке происшествие дня. Но, очевидно, не созрела еще форма, в которой приличным образом могли быть выражены разглагольствия по этому предмету.
— Птицам ум не нужен, — наконец сказал он, — потому что у них соблазнов нет.
Или, лучше сказать, есть соблазны, да никто с них за это не взыскивает.
У них все натуральное: ни собственности нет, за которой нужно присмотреть, ни законных браков нет, а следовательно, нет и вдовства.
Ни перед богом, ни перед начальством они в ответе не состоят: один у них начальник — петух!
— Петух! Петух! это так точно! он у них — вроде как султан турецкий!
— А человек все так сам для себя устроил, что ничего у него натурального нет, а потому ему и ума много нужно. И самому чтобы в грех не впасть, и других бы в соблазн не ввести.
Так ли, батя?
— Истинная это правда.
И Писание советует соблазняющее око истребить.
— Это ежели буквально понимать, а можно, и не истребляя ока, так устроить, чтобы оно не соблазнялось.
К молитве чаще обращаться, озлобление телесное усмирять.
Вот я, например, и в поре, и нельзя сказать, чтоб хил… Ну, и прислуга у меня женская есть… а мне и горюшка мало!
Знаю, что без прислуги нельзя — ну и держу!
И мужскую прислугу держу, и женскую — всякую!
Женская прислуга тоже в хозяйстве нужна. На погреб сходить, чайку налить, насчет закусочки распорядиться… ну и Христос с ней! Она свое дело делает, я — свое… вот мы и поживаем!
Говоря это, Иудушка старался смотреть батюшке в глаза, батюшка тоже, с своей стороны, старался смотреть в глаза Иудушке.
Но, к счастью, между ними стояла свечка, так что они могли вволю смотреть друг на друга и видеть только пламя свечи.
— А притом, я и так еще рассуждаю: ежели с прислугой в короткие отношения войти — непременно она командовать в доме начнет.
Пойдут это дрязги да непорядки, перекоры да грубости: ты слово, а она — два… А я от этого устраняюсь.
У батюшки даже в глазах зарябило: до того пристально он смотрел на Иудушку.
Поэтому, и чувствуя, что светские приличия требуют, чтобы собеседник хоть от времени до времени вставлял слово в общий разговор, он покачал головой и произнес:
— Тсс…
— А ежели при этом еще так поступать, как другие… вот как соседушка мой, господин Анпетов, например, или другой соседушка, господин Утробин… так и до греха недалеко.
Вон у господина Утробина: никак, с шесть человек этой пакости во дворе копается… А я этого не хочу.
Я говорю так: коли бог у меня моего ангела-хранителя отнял — стало быть, так его святой воле угодно, чтоб я вдовцом был.
А ежели я, по милости божьей, вдовец, то, стало быть, должен вдоветь честно и ложе свое нескверно содержать.
Так ли, батя?
— Тяжко, сударь!
— Сам знаю, что тяжко, и все-таки исполняю.
Кто говорит: тяжко! а я говорю: чем тяжче, тем лучше, только бы бог укрепил!
Не всем сладенького да легонького — надо кому-нибудь и для бога потрудиться!
Здесь себя сократишь — там получишь!
Здесь — «трудом» это называется, а там — заслугой зовется!
Справедливо ли я говорю?
— Уж на что же справедливее!
— Тоже и об заслугах надо сказать. И они неравные бывают.
Одна заслуга — большая, а другая заслуга — малая!
А ты как бы думал!
— Как же возможно! Большая ли заслуга или малая!
— Так вот оно на мое и выходит.
Коли человек держит себя аккуратно: не срамословит, не суесловит, других не осуждает, коли он притом никого не огорчил, ни у кого ничего не отнял… ну, и насчет соблазнов этих вел себя осторожно — так и совесть у того человека завсегда покойна будет. И ничто к нему не пристанет, никакая грязь!