А ежели кто из-за угла и осудит его, так, по моему мнению, такие осуждения даже в расчет принимать не следует.
Плюнуть на них — и вся недолга!
— В сих случаях христианские правила прощение преимущественнее рекомендуют!
— Ну, или простить!
Я всегда так и делаю: коли меня кто осуждает, я его прощу да еще богу за него помолюсь!
И ему хорошо, что за него молитва до бога дошла, да и мне хорошо: помолился, да и забыл!
— Вот это правильно: ничто так не облегчает души, как молитва!
И скорби, и гнев, и даже болезнь — все от нее, как тьма нощная от солнца, бежит!
— Ну, вот и слава богу!
И всегда так вести себя нужно, чтобы жизнь наша, словно свеча в фонаре, вся со всех сторон видна была… И осуждать меньше будут — потому, не за что!
Вот хоть бы мы: посидели, поговорили, побеседовали — кто же может нас за это осудить?
А теперь пойдем да богу помолимся, а потом и баиньки.
А завтра опять встанем… так ли, батюшка?
Иудушка встал и с шумом отодвинул свой стул, в знак окончания собеседования.
Батюшка, с своей стороны, тоже поднялся и занес было руку для благословения; но Порфирий Владимирыч, в виде особого на сей раз расположения, поймал его руку и сжал ее в обеих своих.
— Так Владимиром, батюшка, назвали? — сказал он, печально качая головой в сторону Евпраксеюшкиной комнаты.
— В честь святаго и равноапостольного князя Владимира, сударь.
— Ну и слава богу!
Прислуга она усердная, верная, а вот насчет ума — не взыщите!
Оттого и впадают они… в пре-лю-бо-де-яние!
***
Весь следующий день Порфирий Владимирыч не выходил из кабинета и молился, прося себе у бога вразумления.
На третий день он вышел к утреннему чаю не в халате, как обыкновенно, а одетый по-праздничному в сюртук, как он всегда делал, когда намеревался приступить к чему-нибудь решительному.
Лицо у него было бледно, но дышало душевным просветлением; на губах играла блаженная улыбка; глаза смотрели ласково, как бы всепрощающе; кончик носа, вследствие молитвенного угобжения, слегка покраснел.
Он молча выпил свои три стакана чаю и в промежутках между глотками шевелил губами, складывал руки и смотрел на образ, как будто все еще, несмотря на вчерашний молитвенный труд, ожидал от него скорой помощи и предстательства.
Наконец, пропустив последний глоток, потребовал к себе Улитушку и встал перед образом, дабы еще раз подкрепить себя божественным собеседованием, а в то же время и Улите наглядно показать, что то, что имеет произойти вслед за сим, — дело не его, а богово.
Улитушка, впрочем, с первого же взгляда на лицо Иудушки поняла, что в глубине его души решено предательство.
— Вот я и богу помолился! — начал Порфирий Владимирыч, и в знак покорности его святой воле опустил голову и развел руками.
— И распрекрасное дело! — ответила Улитушка, но в голосе ее звучала такая несомненная проницательность, что Иудушка невольно поднял на нее глаза.
Она стояла перед ним в обыкновенной своей позе, одну руку положив поперек груди, другую — уперши в подбородок; но по лицу ее так и светились искорки смеха.
Порфирий Владимирыч слегка покачал головой, в знак христианской укоризны.
— Небось бог милости прислал? — продолжала Улитушка, не смущаясь предостерегательным движением своего собеседника.
— Все-то ты кощунствуешь! — не выдержал Иудушка, — сколько раз я и лаской, и шуточкой старался тебя от этого остеречь, а ты все свое!
Злой у тебя язык… ехидный!
— Ничего я, кажется… Обыкновенно, коли богу помолились, значит, бог милости прислал!
— То-то вот «кажется»!
А ты не все, что тебе «кажется», зря болтай; иной раз и помолчать умей!
Я об деле, а она — «кажется»!
Улитушка только переступила с ноги на ногу, вместо ответа, как бы выражая этим движением, что все, что Порфирий Владимирыч имеет сказать ей, давным-давно ей известно и переизвестно.
— Ну, так слушай же ты меня, — начал Иудушка, — молился я богу, и вчера молился, и сегодня, и все выходит, что как-никак, а надо нам Володьку пристроить!
— Известно, надо пристроить!
Не щенок — в болото не бросишь!
— Стой, погоди! дай мне слово сказать… язва ты, язва!
Ну! Так вот я и говорю: как-никак, а надо Володьку пристроить.
Первое дело, Евпраксеюшку пожалеть нужно, а второе дело — и его человеком сделать.
Порфирий Владимирыч взглянул на Улитушку, вероятно, ожидая, что вот-вот она всласть с ним покалякает, но она отнеслась к делу совершенно просто и даже цинически.
— Мне, что ли, в воспитательный-то везти? — спросила она, смотря на него в упор.
— Ах-ах! — вступился Иудушка, — уж ты и решила… таранта егоровна!
Ах, Улитка, Улитка! все-то у тебя на уме прыг да шмыг! все бы тебе поболтать да поегозить!
А почему ты знаешь: может, я и не думаю об воспитательном?