Может, я так… другое что-нибудь для Володьки придумал?
— Что ж, и другое что — и в этом худого нет!
— Вот я и говорю: хоть, с одной стороны, и жалко Володьку, а с другой стороны, коли порассудить да поразмыслить — ан выходит, что дома его держать нам не приходится!
— Известное дело! что люди скажут! скажут: откуда, мол, в головлевском доме чужой мальчишечка проявился?
— И это, да еще и то: пользы для него никакой дома не будет.
Мать молода — баловать будет; я, старый, хотя и сбоку припека, а за верную службу матери… туда же, пожалуй!
Нет-нет — да и снизойдешь. Где бы за проступок посечь малого, а тут, за тем да за сем… да и слез бабьих, да крику не оберешься — ну, и махнешь рукой!
Так ли?
— Справедливо это.
Надоест.
— А мне хочется, чтоб все у нас хорошохонько было.
Чтоб из него, из Володьки-то, со временем настоящий человек вышел. И богу слуга, и царю — подданный.
Коли ежели бог его крестьянством благословит, так чтобы землю работать умел… Косить там, пахать, дрова рубить — всего чтобы понемножку.
А ежели ему в другое звание судьба будет, так чтобы ремесло знал, науку… Оттуда, слышь, и в учителя некоторые попадают !
— Из воспитательного-то? прямо генералами делают!
— Генералами не генералами, а все-таки… Может, и знаменитый какой-нибудь человек из Володьки выйдет!
А воспитывают их там — отлично!
Это уж я сам знаю!
Кроватки чистенькие, мамки здоровенькие, рубашечки на детушках беленькие, рожочки, сорочки, пеленочки… словом, все!
— Чего лучше… для незаконныих!
— А ежели он и в деревню в питомцы попадет — что ж, и Христос с ним!
К трудам приучаться с малолетства будет, а ведь труд — та же молитва!
Вот мы — мы настоящим манером молимся! встанем перед образом, крестное знамение творим, и ежели наша молитва угодна богу, то он подает нам за нее!
А мужичок — тот трудится!
Иной и рад бы настоящим манером помолиться, да ему вряд и в праздник поспеть.
А бог все-таки видит его труды — за труды ему подает, как нам за молитву.
Не всем в палатах жить да по балам прыгать — надо кому-нибудь и в избеночке курненькой пожить, за землицей-матушкой походить да похолить ее!
А счастье-то — еще бабушка надвое сказала — где оно?
Иной и в палатах и в неженье живет, да через золото слезы льет, а другой и в соломку зароется, хлебца с кваском покушает, а на душе-то у него рай!
Так, что ли, я говорю?
— Чего лучше, как рай на душе!
— Так мы вот как с тобой, голубушка, сделаем.
Возьми-ка ты проказника Володьку, заверни его тепленько да уютненько, да и скатай с ним живым манером в Москву.
Кибиточку я распоряжусь снарядить для вас крытенькую, лошадочек парочку прикажу заложить, а дорога у нас теперь гладкая, ровная: ни ухабов, ни выбоин — кати да покатывай!
Только ты у меня смотри: чтоб все честь честью было. По-моему, по-головлевски… как я люблю!
Сорочка чтобы чистенькая, рожочек… рубашоночек, простынек, свивальничков, пеленочек, одеяльцев — всего чтобы вдоволь было!
Бери! командуй! а не дадут, так меня, старого, за бока бери — мне жалуйся!
А в Москву приедешь — на постоялом остановись.
Харчи там, самоварчик, чайку — требуй!
Ах, Володька, Володька! вот грех какой случился!
И жаль расстаться с тобой, а делать, брат, нечего!
Сам после пользу увидишь, сам будешь благодарить!
Иудушка слегка воздел руками и потрепетал губами, в знак умной молитвы.
Но это не мешало ему исподлобья взглядывать на Улитушку и подмечать язвительные мелькания, которыми подергивалось лицо ее.
— Ты что? сказать что-нибудь хочешь? — спросил он ее.
— Ничего я.
Известно, мол: будет благодарить, коли благодетелев своих отыщет.
— Ах ты, дурная, дурная! да разве мы без билета его туда отдадим!
А ты билетец возьми! По билетцу-то мы и сами его как раз отыщем!
Вот выхолят, выкормят, уму-разуму научат, а мы с билетцем и тут как тут: пожалуйте молодца нашего, Володьку-проказника, назад!