— Евпраксеюшка! ты здесь? — окликнул он.
— Здесь, да не про вас! — огрызнулась она так грубо, что Иудушке осталось молча отретироваться в кабинет.
На другой день последовал другой разговор.
Евпраксеюшка, как нарочно, выбирала время утреннего чая для уязвления Порфирия Владимирыча.
Словно она чутьем чуяла, что все его бездельничества распределены с такой точностью, что нарушенное утро причиняло беспокойство и боль уже на целый день.
— Посмотрела бы я, хоть бы глазком бы полюбовалась, как некоторые люди живут! — начала она как-то загадочно.
Порфирия Владимирыча всего передернуло.
«Начинается!» — подумал он, но смолчал и ждал, что дальше будет.
— Право! с дружком с милыим да с молоденькиим!
Ходят по комнатам парочкой да друг на дружку любуются!
Ни он словом бранным ее не попрекнет, ни она против его.
«Душенька моя» да «друг мой», только и разговора у них!
Мило! благородно!
Эта материя была особенно ненавистна для Порфирия Владимирыча.
Хотя он и допускал прелюбодеяние в размерах строгой необходимости, но все-таки считал любовное времяпрепровождение бесовским искушением.
Однако он и на этот раз смалодушничал, тем больше что ему хотелось чаю, который уж несколько минут прел на конфорке. А Евпраксеюшка и не думала наливать его.
— Конечно, из нашей сестры много глупых бывает, — продолжала она, нахально раскачиваясь на стуле и барабаня рукой по столу, — иную так осетит, что она из-за ситцевого платья на все готова, а другая и просто, безо всего, себя потеряет!..
Квасу, говорит, огурцов, пей-ешь, сколько хочется! Нашли, чем прельстить!
— Так неужто ж из интереса одного… — рискнул робко заметить Порфирий Владимирыч, следя глазами за чайником, из которого уже начинал валить пар.
— Кто говорит: из-за интереса из-за одного? уж не я ли интересанткой сделалась! — вдруг кинулась в сторону Евпраксеюшка, — куска, видно, стало жалко! Куском попрекать стали?
— Я не попрекаю, а так говорю: не из одного, говорю, интереса люди…
— То-то «говорю»!
Вы говорите, да не заговаривайтесь!
Ишь ты! из интересу я служу! а позвольте спросить, какой такой интерес я у вас нашла? Окромя квасу да огурцов…
— Ну, не один квас да огурцы… — не удержался, увлекся, в свою очередь, Порфирий Владимирыч.
— Что ж, сказывайте! сказывайте, что еще?
— А кто к Николе каждый месяц четыре мешка муки посылает?
— Ну-с, четыре мешка! еще чего нет ли?
— Круп, масла постного… словом, всего…
— Ну, круп, масла постного… уж для родителев-то жалко стало!
Ах, вы!
— Я не говорю, что жалко, а вот ты…
— Я же виновата сделалась!
Мне куска без попреков съесть не дадут, да я же виновата состою!
Евпраксеюшка не выдержала и залилась слезами.
А чай между тем прел да прел на конфорке, так что Порфирий Владимирыч не на шутку встревожился.
Поэтому он перемог себя, тихонько подсел к Евпраксеюшке и потрепал ее по спине.
— Ну, добро, наливай-ка чай… чего разрюмилась!
Но Евпраксеюшка еще раза два-три всхлипнула, надула губы и уперлась мутными глазами в пространство.
— Вот ты сейчас об молоденьких говорила, — продолжал он, стараясь придать своему голосу ласкающую интонацию, — что ж, ведь и мы тово… не перестарки, чай, тоже!
— Нашли чего! отстаньте от меня!
— Право-ну!
Да я… знаешь ли ты… когда я в департаменте служил, так за меня директор дочь свою выдать хотел!
— Протухлая, видно, была… кособокая какая-нибудь!
— Нет, как следует девица… а как она не шей ты мне матушка пела! так пела! так пела!
— Она-то пела, да подпеватель-то был плохой!
— Нет, я, кажется…
Порфирий Владимирыч недоумевал.
Он не прочь был даже поподличать, показать, что и он может в парочке пройтись.
В этих видах он начал как-то нелепо раскачиваться всем корпусом и даже покусился обнять Евпраксеюшку за талию, но она грубо уклонилась от его протянутых рук и сердито крикнула: