Эмма показала ему бумагу.
– Что же я-то тут могу поделать?
Эмма в сердцах напомнила ему его обещание не опротестовывать ее векселя, но он этого и не оспаривал.
– Иначе я поступить не мог – мне самому позарез нужны были деньги.
– Что же теперь будет? – спросила она.
– Все пойдет своим порядком – сперва суд, потом опись имущества... И капут!
Эмма едва сдерживалась, чтобы не ударить его. Но все же она самым кротким тоном спросила, нельзя ли как-нибудь смягчить Венсара.
– Да, как же!
Венсара, пожалуй, смягчишь!
Плохо вы его знаете: это тигр лютый.
Но ведь у Эммы вся надежда на г-на Лере!
– Послушайте!
По-моему, я до сих пор был достаточно снисходителен.
С этими словами он открыл одну из своих книг:
– Вот пожалуйста!
И стал водить пальцем по странице:
– Сейчас... сейчас...
Третьего августа – двести франков... Семнадцатого июня – полтораста... Двадцать пятого марта – сорок шесть...
В апреле...
Но тут он, словно боясь попасть впросак, запнулся.
– И это не считая векселей, выданных господином Бовари, одного – на семьсот франков, а другого – на триста!
А вашим мелким займам и процентам я давно счет потерял – тут сам черт ногу сломит.
Нет, я – слуга покорный!
Эмма плакала, она даже назвала его один раз «милым господином Лере».
Но он все валил на этого «зверюгу Венсара».
К тому же он сейчас без гроша, долгов никто ему не платит, а он для всех – дойная корова; он – бедный лавочник, он не в состоянии давать взаймы.
Эмма умолкла; г-н Лере покусывал перо; наконец, встревоженный ее молчанием, он снова заговорил:
– Впрочем, если у меня на днях будут поступления... тогда я смогу...
– Во всяком случае, как только я получу остальную сумму за Барневиль... – сказала Эмма.
– Что такое?..
Узнав, что Ланглуа еще не расплатился, Лере сделал крайне удивленное лицо.
– Так вы говорите, мы с вами поладим?.. – вкрадчивым тоном спросил он.
– О, это зависит только от вас!
Господин Лере закрыл глаза, подумал, написал несколько цифр, а затем, продолжая уверять Эмму, что он не оберется хлопот, что дело это щекотливое и что он «спускает с себя последнюю рубашку», продиктовал Эмме четыре векселя по двести пятьдесят франков каждый, причем все они должны были быть погашены один за другим, с месячным промежутком в платежах.
– Только бы мне уговорить Венсара!
Ну да что там толковать, что сделано, то сделано, я на ветер слов не бросаю, я весь тут!
Затем он с небрежным видом показал ей кое-какие новые товары, ни один из которых, однако, не заслуживал, на его взгляд, внимания г-жи Бовари.
– Подумать только: вот эта материя – по семи су за метр, да еще с ручательством, что не линяет!
Берут нарасхват!
Сами понимаете, я же им не говорю, в чем тут секрет.
Этим откровенным признанием, что он плутует с другими покупателями, он желал окончательно убедить ее в своей безукоризненной честности по отношению к ней.
После этого он предложил ей взглянуть на гипюр – три метра этой материи он приобрел на аукционе.
– Хорош! – восхищался он. – Теперь его много берут на накидочки для кресел.
Модный товар.
Тут он ловкими, как у фокусника, руками завернул гипюр в синюю бумагу и вложил Эмме в руки.
– А сколько же?..
– Сочтемся! – прервал ее Лере и повернулся к ней спиной.
В тот же вечер Эмма заставила Бовари написать матери, чтобы она немедленно выслала им все, что осталось от наследства.
Свекровь ответила, что у нее ничего больше нет: ликвидация имущества закончена, и, не считая Барневиля, на их долю приходится шестьсот ливров годового дохода, каковую сумму она обязуется аккуратно выплачивать.
Тогда г-жа Бовари послала кое-кому из пациентов счета и вскоре начала широко применять это оказавшееся действенным средство.