Войдя, Эмма выпила целый стакан воды.
Она была очень бледна.
– Леон, окажи мне услугу, – обратилась она к нему.
Она стиснула ему руки и стала трясти их.
– Слушай: мне нужно восемь тысяч франков!
– Ты с ума сошла!
– Пока еще нет!
Она рассказала ему про опись, про свою беду: Шарль ничего не подозревает, свекровь ненавидит ее, отец ничем не в состоянии помочь. Но Леон должен похлопотать и во что бы то ни стало раздобыть требуемую сумму...
– Но как же я...
– Тряпка ты, а не мужчина! – крикнула она.
В ответ на это он сказал явную глупость:
– Ты сгущаешь краски.
Наверно, твоему старикашке можно заткнуть рот и одной тысячей экю.
Казалось бы, тем больше у Леона оснований хоть что-нибудь предпринять. Никогда она не поверит, чтобы нельзя было достать три тысячи франков.
Притом Леон может занять не для себя, а для нее.
– Ну иди! Попытайся! Это необходимо! Беги!.. Сделай все! Сделай все!
Я так тебя буду любить!
Он ушел и, вернувшись через час, торжественно объявил:
– Я был у троих... Ничего не вышло.
Молча и неподвижно сидели они друг против друга по обе стороны камина.
Эмма пожимала плечами, пристукивая от нетерпения каблуком.
Вдруг он услышал ее шепот:
– Я бы на твоем месте, конечно, нашла!
– Да где же?
– У себя в конторе!
И она взглянула на него.
Глаза ее горели дикой отвагой, веки сладострастно и ободряюще смежались, и молодой человек чувствовал, что он не в силах противодействовать молчаливой воле этой женщины, толкающей его на преступление.
Ему стало страшно, и, чтобы не ставить точек над i, он, хлопнув себя по лбу, воскликнул:
– Да ведь сегодня ночью должен вернуться Морель! Надеюсь, он мне не откажет. (Морель был сын богатого коммерсанта, приятель Леона.) Завтра я привезу тебе деньги, – добавил он.
Эмма, видимо, не очень обрадовалась.
Быть может, она подозревала ложь?
Леон покраснел.
– Но если до трех часов меня не будет, ты уж меня не жди, дорогая, – предупредил он. – А теперь прости – мне пора.
Прощай!
Он пожал ей руку, но ответного пожатия не ощутил.
Эмма уже ничего не чувствовала, кроме душевной пустоты.
Пробило четыре часа, и она по привычке, как автомат, встала с места – надо было ехать обратно в Ионвиль.
Погода стояла прекрасная.
Был один из тех ясных и свежих мартовских дней, когда солнце сияет на белом-белом небе.
Руанцы, нарядные ради воскресного дня, разгуливали и, казалось, наслаждались жизнью.
Эмма дошла до соборной площади.
Только что кончилась всенощная, и народ расходился. Толпа, словно река из трех пролетов моста, текла из трех церковных дверей, а у главного входа неподвижной скалой высился привратник.
И тут Эмма припомнила день, когда, полная надежд и сомнений, входила она под эти своды, а любовь ее в тот миг была еще глубже громадного храма. Она плохо сознавала, что с ней творится, но все же продолжала идти, хотя ноги у нее подкашивались, а из глаз текли под вуалью слезы.
– Берегись! – крикнул голос из распахнувшихся ворот.
Она остановилась и пропустила вороную лошадь, приплясывавшую в оглоблях тильбюри, которым правил какой-то джентльмен в собольей шубе.
Кто бы это мог быть?
Эмма его где-то видела...
Лошадь рванула и укатила.
Да это же виконт!
Эмма оглянулась – улица была пуста.