Эмма взяла его за руку.
– Это уж бог знает что такое!
Эмма, бесспорно, делала ему какое-то гнусное предложение, потому что податной инспектор – а он был не из робких: он сражался за родину под Баутценом и Лютценом и был даже «представлен к кресту» – вдруг, точно завидев змею, шарахнулся от Эммы и крикнул:
– Милостивая государыня! Да вы в своем уме?..
– Таких женщин сечь надо! – сказала г-жа Тюваш.
– Да где же она? – спросила г-жа Карой. А Эммы уже и след простыл. Некоторое время спустя они снова увидели ее: она бежала по Большой улице, а потом повернула направо, как будто бы к кладбищу, и это окончательно сбило их с толку.
– Тетушка Роле, мне душно!.. – войдя к кормилице, сказала Эмма. – Распустите мне шнуровку. Эмма рухнула на кровать.
Она рыдала.
Тетушка Роле накрыла ее юбкой и стала возле кровати.
Но г-жа Бовари не отвечала ни на какие вопросы, и кормилица опять села за прялку.
– Ох! Перестаньте! – вообразив, что это станок Бине, прошептала Эмма.
«Что с ней? – думала кормилица. – Зачем она ко мне пришла?»
Эмму загнал сюда страх – она не в силах была оставаться дома.
Лежа на спине, она неподвижным, остановившимся взглядом смотрела прямо перед собой, и хотя разглядывала предметы с каким-то тупым вниманием, а все же различала их неясно.
Она не отрывала глаз от трещин на стене, от двух дымящихся головешек и от продолговатого паука, сновавшего у нее над головой по щели в балке.
Наконец ей удалось привести мысли в порядок.
Она вспомнила... Однажды она шла с Леоном... О, как это было давно!.. Река сверкала на солнце, благоухал ломонос...
Воспоминания понесли ее, как бурный поток, и она припомнила вчерашний день.
– Который час? – спросила она.
Тетушка Роле вышла во двор, протянула руку к самой светлой части неба и не спеша вернулась домой.
– Скоро три, – объявила она.
– Спасибо! Спасибо!
Сейчас приедет Леон. Наверное приедет! Он достал денег.
Но ведь он не знает, что она здесь, – скорее всего он пройдет прямо к ней. Эмма велела кормилице сбегать за ним.
– Только скорей!
– Иду, иду, милая барыня!
Теперь Эмма не могла понять, почему она не подумала о нем с самого начала.
Вчера он дал слово, он не подведет.
Она живо представила себе, как она войдет к Лере и выложит на стол три кредитных билета.
Потом еще надо будет как-нибудь объяснить Бовари.
Но что можно придумать?
Кормилица между тем все не шла.
Часов в лачуге не было, и Эмма успокоила себя, что это для нее так тянется время.
Она решила прогуляться по саду, медленным шагом прошлась мимо изгороди, а затем, в надежде, что кормилица шла обратно другой дорогой, быстро вернулась.
Наконец, истерзанная ожиданием, отбиваясь от роя сомнений, не зная, как долго томится она здесь – целый век или одну минуту, она села в уголок, закрыла глаза, заткнула уши.
Скрипнула калитка. Она вскочила.
Не успела она задать кормилице вопрос, как та уже выпалила:
– К вам никто не приезжал!
– Как?
– Никто, никто!
А барин плачет.
Он вас зовет. Вас ищут.
Эмма ничего не сказала в ответ.
Ей было трудно дышать, она смотрела вокруг блуждающим взглядом. Кормилица, увидев, какое у нее лицо, невольно попятилась: ей показалось, что г-жа Бовари сошла с ума.
Вдруг Эмма вскрикнула и ударила себя по лбу: точно яркая молния во мраке ночи, прорезала ей сознание мысль о Родольфе.
Он был такой добрый, такой деликатный, такой великодушный!
Если даже он начнет колебаться, она заставит его оказать ей эту услугу: довольно одного ее взгляда, чтобы в душе у Родольфа воскресла любовь.
И она отправилась в Ла Юшет, не отдавая себе отчета, что теперь она сама идет на то, что еще так недавно до глубины души возмутило ее, – не помышляя о том, какой это для нее позор.
VIII
«Что ему сказать? С чего начать?» – думала она дорогой.