Где же она могла быть?
Он посылал Фелисите к Оме, к Тювашу, к Лере, в «Золотой лев», всюду. Как только душевная боль утихала, к нему тотчас же возвращалась мысль о том, что он лишился прежнего положения, потерял состояние, что будущее дочери погублено.
Из-за чего? Полная неясность.
Он прождал до шести вечера.
Наконец, вообразив, что Эмма уехала в Руан, он почувствовал, что не может больше сидеть на месте, вышел на большую дорогу, прошагал с пол-лье, никого не встретил, подождал еще и вернулся.
Она была уже дома.
– Как это случилось?..
Почему?
Объясни!..
Эмма села за свой секретер, написала письмо и, проставив день и час, медленно запечатала.
– Завтра ты это прочтешь, – торжественно заговорила она. – А пока, будь добр, не задавай мне ни одного вопроса!..
Ни одного!
– Но...
– Оставь меня!
С этими словами она вытянулась на постели.
Ее разбудил терпкий вкус во рту.
Она увидела Шарля, потом снова закрыла глаза.
Она с любопытством наблюдала за собой, старалась уловить тот момент, когда начнутся боли.
Нет, пока еще нет!
Она слышала тиканье часов, потрескиванье огня и дыханье Шарля, стоявшего у ее кровати.
«Ах, умирать совсем не страшно! – подумала она. – Я сейчас засну, и все будет кончено».
Она выпила воды и повернулась лицом к стене.
Отвратительный чернильный привкус все не проходил.
– Хочу пить!.. Ах, как я хочу пить! – со вздохом вымолвила она.
– Что с тобой? – подавая ей стакан воды, спросил Шарль.
– Ничего!..
Открой окно... Мне душно.
И тут ее затошнило – так внезапно, что она едва успела вытащить из-под подушки носовой платок.
– Унеси! Выбрось! – быстро проговорила она.
Шарль стал расспрашивать ее – она не отвечала.
Боясь, что от малейшего движения у нее опять может начаться рвота, она лежала пластом.
И в то же время чувствовала, как от ног к сердцу идет пронизывающий холод.
– Ага! Началось! – прошептала она.
– Что ты сказала?
Эмма томилась; она медленно вертела головой, все время раскрывая рот, точно на языке у нее лежало что-то очень тяжелое.
В восемь часов ее опять затошнило.
Шарль обратил внимание, что к стенкам фарфорового таза пристали какие-то белые крупинки.
– Странно! Непонятно! – несколько раз повторил он.
Но она громко произнесла:
– Нет, ты ошибаешься!
Тогда он осторожно, точно гладя, дотронулся до ее живота.
Она дико закричала.
Он в ужасе отскочил.
Потом она начала стонать, сперва еле слышно.
Плечи у нее ходили ходуном, а сама она стала белее простыни, в которую впивались ее сведенные судорогой пальцы.
Ее неровный пульс был теперь почти неуловим.
При взгляде на посиневшее лицо Эммы, все в капельках пота, казалось, что оно покрыто свинцовым налетом.
Зубы у нее стучали, расширенные зрачки, должно быть, неясно различали предметы, на все вопросы она отвечала кивками; впрочем, нашла в себе силы несколько раз улыбнуться.
Между тем кричать она стала громче. Внезапно из груди у нее вырвался глухой стон. После этого она объявила, что ей хорошо, что она сейчас встанет.
Но тут ее схватила судорога. – Ах, боже мой, как больно! – крикнула она.