Шарль упал перед ней на колени.
– Скажи, что ты ела?
Ответь мне, ради всего святого!
Он смотрел на нее с такой любовью, какой она никогда еще не видела в его глазах.
– Ну, там... там!.. – сдавленным голосом проговорила она.
Он бросился к секретеру, сорвал печать, прочитал вслух:
«Прошу никого не винить...» – остановился, провел рукой по глазам, затем прочитал еще раз.
– Что такое?.. На помощь! Сюда!
Он без конца повторял только одно слово:
«Отравилась! Отравилась!»
Фелисите побежала за фармацевтом – у него невольно вырвалось это же самое слово, в
«Золотом льве» его услышала г-жа Лефрансуа, жители вставали и с тем же словом на устах бежали к соседям, – городок не спал всю ночь.
Спотыкаясь, бормоча, Шарль как потерянный метался по комнате.
Он натыкался на мебель, рвал на себе волосы – аптекарю впервые пришлось быть свидетелем такой душераздирающей сцены.
Потом Шарль прошел к себе в кабинет и сел писать г-ну Каниве и доктору Ларивьеру.
Но мысли у него путались – он переписывал не менее пятнадцати раз.
Ипполит поехал в Невшатель, а Жюстен загнал лошадь Бовари по дороге в Руан и бросил ее, околевающую, на горе Буа-Гильом.
Шарль перелистывал медицинский справочник, но ничего не видел: строчки прыгали у него перед глазами.
– Не волнуйтесь! – сказал г-н Оме. – Нужно только ей дать какое-нибудь сильное противоядие.
Чем она отравилась?
Шарль показал письмо – мышьяком.
– Ну так надо сделать анализ, – заключил Оме.
Он знал, что при любом случае отравления рекомендуется делать анализ. Шарль машинально подхватил:
– Сделайте, сделайте! Спасите ее...
Он опять подошел к ней, опустился на ковер и, уронив голову на кровать, разрыдался.
– Не плачь! – сказала она. – Скоро я перестану тебя мучить!
– Зачем?
Что тебя толкнуло?
– Так надо, друг мой, – возразила она.
– Разве ты не была со мной счастлива?
Чем я виноват?
Я делал все, что мог!
– Да... правда... ты – добрый!
Она медленно провела рукой по его волосам.
От этой ласки ему стало еще тяжелее. Он чувствовал, как весь его внутренний мир рушится от одной нелепой мысли, что он ее теряет – теряет, как раз когда она особенно с ним нежна; он ничего не мог придумать, не знал, как быть, ни на что не отваживался, необходимость принять решительные меры повергала его в крайнее смятение.
А она в это время думала о том, что настал конец всем обманам, всем подлостям, всем бесконечным вожделениям, которые так истомили ее.
Теперь она уже ни к кому не питала ненависти, мысль ее окутывал сумрак, из всех звуков земли она различала лишь прерывистые, тихие, невнятные жалобы своего бедного сердца, замиравшие, точно последние затихающие аккорды.
– Приведите ко мне дочку, – приподнявшись на локте, сказала она.
– Тебе уже не больно? – спросил Шарль.
– Нет, нет!
Няня принесла хмурую со сна девочку в длинной ночной рубашке, из-под которой выглядывали босые ножки.
Берта обводила изумленными глазами беспорядок, царивший в комнате, и жмурилась от огня свечей, горевших на столах.
Все это, вероятно, напоминало ей Новый год или середину поста, когда ее тоже будили при свечах, раным-рано, и несли в постель к матери, а та ей что-нибудь дарила.
– Где же игрушки, мама? – спросила Берта.
Все молчали.
– Я не вижу моего башмачка!
Фелисите поднесла Берту к кровати, а она продолжала смотреть в сторону камина.
– Его кормилица взяла? – спросила девочка.
Слово «кормилица» привело г-же Бовари на память все ее измены, все ее невзгоды, и с таким видом, точно к горлу ей подступила тошнота от еще более сильного яда, она отвернулась.
Берта сидела теперь на кровати.