После этого священник прочел «Misereatur» и «Indulgentiam» , обмакнул большой палец правой руки в миро – и приступил к помазанию: умастил ей сперва глаза, еще недавно столь жадные до всяческого земного великолепия; затем – ноздри, с упоением вдыхавшие теплый ветер и ароматы любви; затем – уста, откуда исходила ложь, вопли оскорбленной гордости и сладострастные стоны; затем – руки, получавшие наслаждение от нежных прикосновений, и, наконец, подошвы ног, которые так быстро бежали, когда она жаждала утолить свои желания, и которые никогда уже больше не пройдут по земле.
Священник вытер пальцы, бросил в огонь замасленные комочки хлопчатой бумаги, опять подсел к умирающей и сказал, что теперь ей надлежит подумать не о своих муках, а о муках Иисуса Христа и поручить себя милосердию божию.
Кончив напутствие, он попытался вложить ей в руки освященную свечу – символ ожидающего ее неземного блаженства, но Эмма от слабости не могла ее держать, и если б не аббат, свеча упала бы на пол.
Эмма между тем слегка порозовела, и лицо ее приняло выражение безмятежного спокойствия, словно таинство исцелило ее.
Священнослужитель не преминул обратить на это внимание Шарля. Он даже заметил, что господь в иных случаях продлевает человеку жизнь, если так нужно для его спасения. Шарль припомнил, что однажды она уже совсем умирала и причастилась.
«Может быть, еще рано отчаиваться», – подумал он.
В самом деле: Эмма, точно проснувшись, медленно обвела глазами комнату, затем вполне внятно попросила подать ей зеркало и, нагнувшись, долго смотрелась, пока из глаз у нее не выкатились две крупные слезы.
Тогда она вздохнула и откинулась на подушки.
В ту же минуту она начала задыхаться. Язык вывалился наружу, глаза закатились под лоб и потускнели, как абажуры на гаснущих лампах; от учащенного дыхания у нее так страшно ходили бока, точно из тела рвалась душа, а если б не это, можно было бы подумать, что Эмма уже мертва.
Фелисите опустилась на колени перед распятием; фармацевт – и тот слегка подогнул ноги; г-н Каниве невидящим взглядом смотрел в окно, Бурнизьен, нагнувшись к краю постели, опять начал молиться; его длинная сутана касалась пола.
Шарль стоял на коленях по другую сторону кровати и тянулся к Эмме.
Он сжимал ей руки, вздрагивая при каждом биении ее сердца, точно отзываясь на грохот рушащегося здания.
Чем громче хрипела Эмма, тем быстрее священник читал молитвы. Порой слова молитв сливались с приглушенными рыданиями Бовари, а порой все тонуло в глухом рокоте латинских звукосочетаний, гудевших, как похоронный звон.
Внезапно на тротуаре раздался топот деревянных башмаков, стук палки, и хриплый голос запел:
Девчонке в жаркий летний день Мечтать о миленьком не лень.
Эмма, с распущенными волосами, уставив в одну точку расширенные зрачки, приподнялась, точно гальванизированный труп.
За жницей только поспевай! Нанетта по полю шагает И, наклоняясь то и знай, С земли колосья подбирает.
– Слепой! – крикнула Эмма и вдруг залилась ужасным, безумным, исступленным смехом – ей привиделось безобразное лицо нищего, пугалом вставшего перед нею в вечном мраке.
Вдруг ветер налетел на дол И мигом ей задрал подол.
Судорога отбросила Эмму на подушки.
Все обступили ее.
Она скончалась.
IX
Когда кто-нибудь умирает, настает всеобщее оцепенение – до того трудно бывает осмыслить вторжение небытия, заставить себя поверить в него.
Но как только Шарль убедился, что Эмма неподвижна, он бросился к ней с криком;
– Прощай! Прощай!
Оме и Каниве вывели его из комнаты.
– Успокойтесь!
– Хорошо, – говорил он, вырываясь. – Я буду благоразумен, я ничего с собой не сделаю.
Только пустите меня!
Я хочу к ней!
Ведь это моя жена!
Он плакал.
– Поплачьте, – разрешил фармацевт, – этого требует сама природа, вам станет легче!
Шарль, слабый, как ребенок, дал себя увести вниз, в столовую; вскоре после этого г-н Оме пошел домой.
На площади к нему пристал слепец: уверовав в противовоспалительную мазь, он притащился в Ионвиль и теперь спрашивал каждого встречного, где живет аптекарь.
– Да, как же! Есть у меня время с тобой возиться!
Ну да уж ладно, приходи попоздней, – сказал г-н Оме и вбежал в аптеку.
Ему предстояло написать два письма, приготовить успокоительную микстуру для Бовари, что-нибудь придумать, чтобы скрыть самоубийство, сделать из этой лжи статью для
«Светоча» и дать отчет о случившемся своим согражданам, которые ждали, что он сделает им сообщение. Только когда ионвильцы, все до единого, выслушали его рассказ о том, как г-жа Бовари, приготовляя ванильный крем, спутала мышьяк с сахаром, Оме опять побежал к Шарлю.
Тот сидел в кресле у окна (г-н Каниве недавно уехал), бессмысленно глядя в пол.
– Вам надо бы самому назначить час церемонии, – сказал фармацевт.
– Что такое?
Какая церемония? – переспросил Шарль и залепетал испуганно: – Нет, нет, пожалуйста, не надо!
Она должна быть со мной.
Оме, чтобы замять неловкость, взял с этажерки графин и начал поливать герань.
– Очень вам благодарен! Вы так добры... – начал было Шарль, но под наплывом воспоминаний, вызванных этим жестом фармацевта, сейчас же умолк.
Чтобы он хоть немного отвлекся от своих мыслей, Оме счел за благо поговорить о садоводстве, о том, что растения нуждаются во влаге.
Шарль в знак согласия кивнул головой.
– А теперь скоро опять настанут теплые дни.