– Да, да! – подтвердил Шарль.
Не зная, о чем говорить дальше, аптекарь слегка раздвинул оконные занавески.
– А вон Тюваш идет.
– Тюваш идет, – как эхо, повторил за ним Шарль.
Оме так и не решился напомнить ему о похоронах. Его уговорил священник.
Шарль заперся у себя в кабинете, вволю наплакался, потом взял перо и написал:
«Я хочу, чтобы ее похоронили в подвенечном платье, в белых туфлях, в венке.
Волосы распустите ей по плечам.
Гробов должно быть три: один – дубовый, другой – красного дерева, третий – металлический.
Со мной ни о чем не говорите.
У меня достанет сил перенести все.
Сверху накройте ее большим куском зеленого бархата.
Это мое желание. Сделайте, пожалуйста, так». * * *
Романтические причуды Бовари удивили тех, кто его окружал.
Фармацевт не преминул возразить:
– По-моему, бархат – это лишнее.
Да и стоит он...
– Какое вам дело? – крикнул Бовари. – Оставьте меня!
Я ее люблю, а не вы!
Уходите!
Священник взял его под руку и увел в сад.
Там он заговорил о бренности всего земного.
Господь всемогущ и милосерд; мы должны не только безропотно подчиняться его воле, но и благодарить его.
Шарль начал богохульствовать:
– Ненавижу я вашего Господа!
– Это дух отрицания в вас говорит, – со вздохом молвил священник.
Бовари был уже далеко.
Он быстро шел между оградой и фруктовыми деревьями и, скрежеща зубами, взглядом богоборца смотрел на небо, но вокруг не шелохнул ни один листок.
Моросил дождь. Ворот у Шарля был распахнут, ему стало холодно, и, придя домой, он сел в кухне.
В шесть часов на площади что-то затарахтело: это приехала «Ласточка». Прижавшись лбом к стеклу, Шарль смотрел, как один за другим выходили из нее пассажиры.
Фелисите положила ему в гостиной тюфяк.
Он лег и заснул.
Господин Оме хоть и был философом, но к мертвым относился с уважением.
Вот почему, не обижаясь на бедного Шарля, он, взяв с собой три книги и лапку с бумагой для выписок, пришел к нему вечером, чтобы провести всю ночь около покойницы.
Там он застал аббата Бурнизьена. Кровать вытащили из алькова; в возглавии горели две большие свечи.
Тишина угнетала аптекаря, и он поспешил заговорить о том, как жаль «несчастную молодую женщину». Священник на это возразил, что теперь нам остается только молиться за нее.
– Но ведь одно из двух, – вскинулся Оме, – либо она упокоилась «со духи праведных», как выражается церковь, и в таком случае наши молитвы ей ни на что не нужны, либо она умерла без покаяния (кажется, я употребляю настоящий богословский термин), и в таком случае...
Бурнизьен, перебив его, буркнул, что молиться все-таки надо.
– Но если Бог сам знает, в чем мы нуждаемся, то зачем же тогда молиться? – возразил фармацевт.
– Как зачем молиться? – воскликнул священнослужитель. – Так вы, стало быть, не христианин?
– Простите! – сказал Оме. – Я преклоняюсь перед христианством.
Прежде всего оно освободило рабов, оно дало миру новую мораль.
– Да я не о том!
Все тексты...
– Ох, уж эти ваши тексты! Почитайте историю! Всем известно, что их подделали иезуиты.
Вошел Бовари и, подойдя к кровати, медленно отдернул полог.
Голова Эммы склонилась к правому плечу. В нижней части лица черной дырой зиял приоткрытый уголок рта. Большие пальцы были пригнуты к ладоням, ресницы точно посыпаны белой пылью, а глаза подернула мутная пленка, похожая на тонкую паутину.
Между грудью и коленями одеяло провисло, а от колен поднималось к ступням. И показалось Шарлю, что Эмму давит какая-то страшная тяжесть, какой-то непомерный груз.
На церковных часах пробило два.
Под горою во мраке шумела река.