Время от времени громко сморкался Бурнизьен да Оме скрипел по бумаге пером.
– Послушайте, друг мой, подите к себе, – сказал он Шарлю. – Это зрелище для вас невыносимо.
Тотчас по уходе Шарля спор между фармацевтом и священником возгорелся с новой силой.
– Прочтите Вольтера! – твердил один. – Прочтите Гольбаха! Прочтите «Энциклопедию»!
– Прочтите
«Письма португальских евреев»! – стоял на своем другой. – Прочтите
«Сущность христианства» бывшего судейского чиновника Никола!
Оба разгорячились, раскраснелись, говорили одновременно, не слушая друг друга.
Бурнизьена возмущала «подобная дерзость»; Оме удивляла «подобная тупость». Еще минута – и они бы повздорили, но тут опять пришел Бовари.
Какая-то колдовская сила влекла его сюда, он то и дело поднимался по лестнице.
Чтобы лучше видеть покойницу, он становился напротив и погружался в созерцание, до того глубокое, что скорби в эти минуты не чувствовал.
Он припоминал рассказы о каталепсии, о чудесах магнетизма, и ему казалось, что если захотеть всем существом своим, то, быть может, удастся ее воскресить.
Один раз он даже наклонился над ней и шепотом окликнул:
«Эмма!
Эмма!»
Но от его сильного дыхания только огоньки свечей заколебались на столе.
Рано утром приехала г-жа Бовари-мать.
Шарль обнял ее и опять горькими слезами заплакал.
Она, как и фармацевт, попыталась обратить его внимание на то, что похороны будут стоить слишком дорого.
Шарля это взорвало, – старуха живо осеклась и даже вызвалась сейчас же поехать в город и купить все, что нужно.
Шарль до вечера пробыл один; Берту увели к г-же Оме: Фелисите сидела наверху с тетушкой Лефрансуа.
Вечером Шарль принимал посетителей.
Он вставал, молча пожимал руку, и визитер подсаживался к другим, образовавшим широкий полукруг подле камина.
Опустив голову и заложив нога на ногу, ионвильцы пошевеливали носками и по временам шумно вздыхали. Им было смертельно скучно, и все-таки они старались пересидеть друг друга.
В девять часов пришел Оме (эти два дня он без устали сновал по площади) и принес камфары, росного ладана и ароматических трав.
Еще он прихватил банку с хлором для уничтожения миазмов.
В это время служанка, г-жа Лефрансуа и старуха Бовари кончали убирать Эмму – они опустили длинную негнущуюся вуаль, и она закрыла ее всю, до атласных туфелек.
– Бедная моя барыня! Бедная моя барыня! – причитала Фелисите.
– Поглядите, какая она еще славненькая! – вздыхая, говорила трактирщица. – Так и кажется, что вот сейчас встанет.
Все три женщины склонились над ней, чтобы надеть венок.
Для этого пришлось слегка приподнять голову, и тут изо рта у покойницы хлынула, точно рвота, черная жидкость.
– Ах, боже мой, платье! Осторожней! – крикнула г-жа Лефрансуа. – Помогите же нам! – обратилась она к фармацевту. – Вы что, боитесь?
– Боюсь? – пожав плечами, переспросил тот. – Ну вот еще!
Я такого навидался в больнице, когда изучал фармацевтику!
В анатомическом театре мы варили пунш!
Философа небытие не пугает. Я уже много раз говорил, что собираюсь завещать мой труп клинике, – хочу и после смерти послужить науке.
Пришел священник, осведомился, как себя чувствует г-н Бовари, и, выслушав ответ аптекаря, заметил: – У него, понимаете ли, рана еще слишком свежа.
Оме на это возразил, что священнику хорошо, мол, так говорить: он не рискует потерять любимую жену. Отсюда возник спор о безбрачии священников.
– Это противоестественно! – утверждал фармацевт. – Из-за этого совершались преступления...
– Да как же, нелегкая побери, – вскричал священник, – женатый человек может, например, сохранить тайну исповеди?
Оме напал на исповедь.
Бурнизьен принял ее под защиту. Он начал длинно доказывать, что исповедь совершает в человеке благодетельный перелом.
Привел несколько случаев с ворами, которые стали потом честными людьми.
Многие военные, приближаясь к исповедальне, чувствовали, как с их глаз спадает пелена.
Во Фрибуре некий священнослужитель...
Его оппонент спал.
В комнате было душно; аббату не хватало воздуха, он отворил окно и разбудил этим фармацевта.
– Не хотите ли табачку? – предложил Бурнизьен. – Возьмите, возьмите! Так и сон пройдет.
Где-то далеко завывала собака.
– Слышите?