Собака воет, – сказал фармацевт.
– Говорят, будто они чуют покойников, – отозвался священник. – Это как все равно пчелы: если кто умрет, они сей же час покидают улей.
Этот предрассудок не вызвал возражений со стороны Оме, так как он опять задремал.
Аббат Бурнизьен был покрепче фармацевта и еще некоторое время шевелил губами, но потом и у него голова свесилась на грудь, он выронил свою толстую черную книгу и захрапел.
Надутые, насупленные, они сидели друг против друга, выпятив животы; после стольких препирательств их объединила, наконец, общечеловеческая слабость – и тот и другой были теперь неподвижны, как лежавшая рядом покойница, которая тоже, казалось, спала.
Приход Шарля не разбудил их.
Он пришел в последний раз – проститься с Эммой.
Еще курились ароматические травы, облачка сизого дыма сливались у окна с туманом, вползавшим в комнату.
На небе мерцали редкие звезды, ночь была теплая.
Свечи оплывали, роняя на простыни крупные капли воска.
Шарль до боли в глазах смотрел, как они горят, как лучится их желтое пламя.
По атласному платью, матовому, как свет луны, ходили полны.
Эммы не было видно под ним, и казалось Шарлю, что душа ее неприметно для глаз разливается вокруг и что теперь она во всем: в каждом предмете, в ночной тишине, в пролетающем ветерке, в запахе речной сырости.
А то вдруг он видел ее в саду в Тосте, на скамейке, возле живой изгороди, или на руанских улицах, или на пороге ее родного дома в Берто.
Ему слышался веселый смех пляшущих под яблонями парней. Комната была для него полна благоухания ее волос, ее платье с шуршаньем вылетающих искр трепетало у него в руках.
И это все была она!
Он долго припоминал все исчезнувшие радости, все ее позы, движения, звук ее голоса.
За одним порывом отчаяния следовал другой, – они были непрерывны, как волны в часы прибоя.
Им овладело жестокое любопытство: весь дрожа, он медленно, кончиками пальцев приподнял вуаль.
Вопль ужаса, вырвавшийся у него, разбудил обоих спящих.
Они увели его вниз, в столовую.
Потом пришла Фелисите и сказала, что он просит прядь ее волос.
– Отрежьте! – позволил аптекарь.
Но служанка не решалась – тогда он сам с ножницами в руках подошел к покойнице.
Его так трясло, что он в нескольких местах проткнул на висках кожу.
Наконец, превозмогая волнение, раза два-три, не глядя, лязгнул ножницами, и в прелестных черных волосах Эммы образовалась белая прогалина.
Затем фармацевт и священник вернулись к своим занятиям, но все-таки время от времени оба засыпали, а когда просыпались, то корили друг друга.
Аббат Бурнизьен неукоснительно кропил комнату святой водой, Оме посыпал хлором пол.
Фелисите догадалась оставить им на комоде бутылку водки, кусок сыру и большую булку.
Около четырех часов утра аптекарь не выдержал. – Я не прочь подкрепиться, – сказал он со вздохом.
Священнослужитель тоже не отказался. Он только сходил в церковь и, отслужив, сейчас же вернулся. Затем они чокнулись и закусили, ухмыляясь, сами не зная почему, – ими овладела та беспричинная веселость, какая нападает на человека после долгого унылого бдения. Выпив последнюю, священник хлопнул фармацевта по плечу и сказал:
– Кончится тем, что мы с вами поладим!
Внизу, в прихожей, они столкнулись с рабочими.
Шарлю пришлось вынести двухчасовую пытку – слушать, как стучит молоток по доскам.
Потом Эмму положили в дубовый гроб, этот гроб – в другой, другой – в третий. Но последний оказался слишком широким – пришлось набить в промежутки шерсть из тюфяка.
Когда же все три крышки были подструганы, прилажены, подогнаны, покойницу перенесли поближе к дверям, доступ к телу был открыт, и сейчас же нахлынули ионвильцы.
Приехал папаша Руо. Увидев черное сукно у входной двери, он замертво свалился на площади.
X
Письмо аптекаря он получил только через полтора суток после печального события, а кроме того, боясь чересчур взволновать старика, г-н Оме составил письмо в таких туманных выражениях, что ничего нельзя было понять.
Сначала бедного старика чуть было не хватил удар.
Потом он пришел к заключению, что Эмма еще жива. Но ведь она могла и...
Словом, он надел блузу, схватил шапку, прицепил к башмаку шпору и помчался вихрем. Дорогой грудь ему теснила невыносимая тоска.
Один раз он даже слез с коня.
Он ничего не видел, ему чудились какие-то голоса, рассудок у него мутился.
Занялась заря.
Вдруг он обратил внимание, что на дереве спят три черные птицы.
Он содрогнулся от этой приметы и тут же дал обещание Царице Небесной пожертвовать в церковь три ризы и дойти босиком от кладбища в Берто до Васонвильской часовни.
В Мароме он, не дозвавшись трактирных слуг, вышиб плечом дверь, схватил мешок овса, вылил в кормушку бутылку сладкого сидра, потом опять сел на свою лошадку и припустил ее так, что из-под копыт у нее летели искры.
Он убеждал себя, что Эмму, конечно, спасут. Врачи найдут какое-нибудь средство, это несомненно!
Он припоминал все чудесные исцеления, о которых ему приходилось слышать.