Потом она ему представилась мертвой.
Вот она лежит плашмя посреди дороги.
Он рванул поводья, и видение исчезло.
В Кенкампуа он для бодрости выпил три чашки кофе.
Вдруг у него мелькнула мысль, что письмо написано не ему.
Он поискал в кармане письмо, нащупал его, но так и не решился перечесть.
Минутами ему даже казалось, что, быть может, это «милая шутка», чья-нибудь месть, чей-нибудь пьяный бред. Ведь если бы Эмма умерла, это сквозило бы во всем!
А между тем ничего необычайного вокруг не происходит: на небе ни облачка, деревья колышутся, вон прошло стадо овец.
Вдали показался Ионвиль. Горожане видели, как он промчался, пригнувшись к шее своей лошадки и нахлестывая ее так, что с подпруги капала кровь.
Опомнившись, он, весь в слезах, бросился в объятия Шарля.
– Дочь моя!
Эмма! Дитя мое! Что случилось?..
Шарль, рыдая, ответил:
– Не знаю, не знаю!
Какое-то несчастье!
Аптекарь оторвал их друг от друга.
– Все эти ужасные подробности ни к чему.
Я сам все объясню господину Руо.
Вон люди подходят.
Ну, ну, не роняйте своего достоинства!
Смотрите на вещи философски!
Бедняга Шарль решил проявить мужество.
– Да, да... надо быть твердым! – несколько раз повторил он. – Хорошо, черт бы мою душу драл! Я тоже буду тверд! – воскликнул старик. – Я провожу ее до могилы.
Звонил колокол.
Все было готово. Предстоял вынос.
В церкви мимо сидевших рядом на передних скамейках Бовари и Руо ходили взад и вперед три гнусавивших псаломщика.
Трубач не щадил легких.
Аббат Бурнизьен в полном облачении пел тонким голосом.
Он склонялся перед престолом, воздевал и простирал руки.
Лестибудуа с пластинкой китового уса, которою он поправлял свечи, ходил по церкви.
Подле аналоя стоял гроб, окруженный четырьмя рядами свечей.
Шарлю хотелось встать и погасить их.
Все же он старался настроиться на молитвенный лад, перенестись на крыльях надежды в будущую жизнь, где он увидится с ней.
Он воображал, что она уехала, уехала куда-то далеко и давно.
Но стоило ему вспомнить, что она лежит здесь, что все кончено, что ее унесут и зароют в землю, – и его охватывала дикая, черная, бешеная злоба.
Временами ему казалось, что он стал совсем бесчувственный, и, называя себя мысленно ничтожеством, он все же испытывал блаженство, когда боль отпускала.
Внезапно послышался сухой стук, точно кто-то мерно ударял в плиты пола палкой с железным наконечником.
Этот звук шел из глубины церкви и вдруг оборвался в одном из боковых приделов.
Какой-то человек в плотной коричневой куртке с трудом опустился на одно колено.
Это был Ипполит, конюх из
«Золотого льва».
Сегодня он надел свою новую ногу.
Один из псаломщиков обошел церковь. Тяжелые монеты со звоном ударялись о серебряное блюдо.
– Нельзя ли поскорее?
Я больше не могу! – крикнул Бовари, в бешенстве швыряя пятифранковую монету.
Причетник поблагодарил его низким поклоном.
Снова пели, становились на колени, вставали – и так без конца!
Шарль вспомнил, что когда-то давно они с Эммой были здесь у обедни, но только сидели в другом конце храма, справа, у самой стены.
Опять загудел колокол.
Задвигали скамьями. Носильщики подняли гроб на трех жердях, и народ повалил из церкви.