В эту минуту на пороге аптеки появился Жюстен.
Потом вдруг побледнел и, шатаясь, повернул обратно.
На похороны смотрели из окон.
Впереди всех, держась прямо, выступал Шарль.
Он бодрился и даже кивал тем, что, вливаясь из дверей домов или из переулков, присоединялись к толпе.
Шестеро носильщиков, по трое с каждой стороны, шли мелкими шагами и тяжело дышали.
Священники, псаломщики, двое певчих, – это были два мальчика, – пели «De profundis» , и голоса их, волнообразно поднимаясь и опускаясь, замирали вдалеке.
Порою духовенство скрывалось за поворотом, но высокое серебряное распятие все время маячило между деревьями.
Женщины шли в черных накидках с опущенными капюшонами. В руках у них были толстые зажженные свечи, и Шарлю становилось нехорошо от бесконечных молитв, от огней, от позывающего на тошноту запаха воска и облачения.
Дул свежий ветер, зеленели рожь и сурепица, по обочинам дороги на живой изгороди дрожали капельки росы.
Все кругом полнилось веселыми звуками: гремела нырявшая в колдобинах телега, пел петух, несся вскачь под яблони жеребенок. Чистое небо лишь кое-где было подернуто розовыми облачками; над соломенными кровлями с торчащими стеблями ириса стлался сизый дым.
Шарлю был тут знаком каждый домик.
В такое же ясное утро он, навестив больного, выходил, бывало, из калитки и возвращался к Эмме.
Черное сукно, все в белых слезках, временами приподнималось, и тогда был виден гроб.
Носильщики замедляли шаг от усталости, поэтому гроб двигался беспрестанными рывками, точно лодка, которую подбрасывает на волнах.
Вот и конец пути.
Мужчины вошли на кладбище, раскинувшееся под горой, – там, посреди лужайки, была вырыта могила.
Все сгрудились вокруг ямы. Священник читал молитвы, а в это время по краям могилы непрерывно, бесшумно осыпалась глина.
Под гроб пропустили четыре веревки.
Шарль смотрел, как он стал опускаться. А он опускался все ниже и ниже.
Наконец послышался стук. Веревки со скрипом выскользнули наверх.
Бурнизьен взял у Лестибудуа лопату. Правой рукой кропя могилу, левой он захватил на лопату ком земли, с размаху бросил его в яму, и камешки, ударившись о деревянный гроб, издали тот грозный звук, который нам, людям, представляется гулом вечности.
Священник передал кропило стоявшему рядом с ним.
Это был г-н Оме.
Он с важным видом помахал им и передал Шарлю – тот стоял по колено в глине, бросал ее пригоршнями и кричал:
«Прощай!»
Он посылал воздушные поцелуи, он все тянулся к Эмме, чтобы земля поглотила и его.
Шарля увели, и он скоро успокоился – быть может, он, как и все, сам того не сознавая, испытывал чувство удовлетворения, что с этим покончено.
Папаша Руо, вернувшись с похорон, закурил, как ни в чем не бывало, трубку. Оме в глубине души нашел, что это неприлично.
Он отметил также, что Бине не показался на похоронах, что Тюваш «удрал» сейчас же после заупокойной обедни, а слуга нотариуса Теодор явился в синем фраке, – «как будто, черт побери, нельзя было надеть черный, раз уж так принято!»
Он переходил от одной кучки обывателей к другой и делился своими наблюдениями.
Все оплакивали кончину Эммы, в особенности – Лере, который не преминул прийти на похороны:
– Ах, бедная дамочка!
Несчастный муж!
– Вы знаете, если б не я, он непременно учинил бы над собой что-нибудь недоброе! – ввернул аптекарь.
– Такая милая особа!
Кто бы мог подумать! Еще в субботу она была у меня в лавке!
– Я хотел было произнести речь на ее могиле, но так и не успел подготовиться, – сказал Оме.
Дома Шарль разделся, а папаша Руо разгладил свою синюю блузу.
Она была совсем новенькая, но по дороге он то и дело вытирал глаза рукавами, и они полиняли и выпачкали ему лицо, на котором следы слез прорезали слой пыли.
Госпожа Бовари-мать была тут же.
Все трое молчали.
Наконец старик вздохнул:
– Помните, друг мой? Я приехал в Тост вскоре после того, как вы потеряли свою первую жену.
Тогда я вас утешал!
Я находил слова, а теперь... – Из его высоко поднявшейся груди вырвался протяжный стон. – Очередь за мной, понимаете?
Я похоронил жену... потом сына, а сегодня дочь!
Он решил сейчас же ехать в Берто – ему казалось, что в этом доме он не уснет.
Он даже отказался поглядеть на внучку.
– Нет, нет!