Мне это слишком больно.
Вы уж поцелуйте ее покрепче за меня!
Прощайте!.. Вы хороший человек!
А потом я вам никогда не забуду вот этого, – добавил он, хлопнув себя по ноге. – Не беспокойтесь! Я по-прежнему буду посылать вам индейку.
Но с горы он все-таки оглянулся, как оглянулся в давнопрошедшие времена, расставаясь с дочерью на дороге в Сен-Виктор.
Окна домов, освещенные косыми лучами солнца, заходившего за лугом, были точно объяты пламенем.
Руо, приставив руку щитком к глазам, увидел тянувшиеся на горизонте сады: сплошную белокаменную стену, а над ней – темные купы деревьев. Лошадь у старика хромала, и он затрусил рысцой.
Шарль и его мать, несмотря на усталость, проговорили весь вечер.
Вспоминали прошлое, думали, как жить дальше.
Порешили на том, что она переедет в Ионвиль, будет вести хозяйство, и они больше никогда не расстанутся.
Она была предупредительна, ласкова; в глубине души она радовалась, что вновь обретает сыновнюю любовь.
Пробило полночь.
В городке, как всегда, было тихо, но Шарль не мог заснуть и все думал об Эмме.
Родольф от нечего делать весь день шатался по лесу и теперь спал крепким сном у себя в усадьбе. В Руане спал Леон.
Но был еще один человек, который не спал в эту пору.
У свежей могилы, осененной ветвями елей, стоял на коленях подросток; он исходил слезами, в груди его теснилась бесконечная жалость, нежная, как лунный свет, и бездонно глубокая, как ночной мрак.
Внезапно скрипнула калитка.
Это был Лестибудуа. Он позабыл лопату и пришел за ней.
Подросток взобрался на ограду, но Лестибудуа успел разглядеть, что это Жюстен, – теперь он, по крайней мере, знал, какой разбойник лазает к нему за картошкой.
XI
На другой день Шарль послал за дочкой.
Она спросила, где мама.
Ей ответили, что мама уехала и привезет ей игрушек.
Берта потом еще несколько раз вспоминала о ней, но с течением времени позабыла.
Ее детская жизнерадостность надрывала душу Бовари, а ему еще приходилось выносить нестерпимые утешения фармацевта.
Вскоре перед Шарлем опять встал денежный вопрос: г-н Лере снова натравил своего друга Венсара, а Шарль ни за что не соглашался продать хотя бы одну вещицу из тех, что принадлежали ей, и предпочел наделать чудовищных долгов.
Мать на него рассердилась. Он на нее еще пуще.
Он очень изменился.
Она от него уехала.
Тут-то все и поспешили «воспользоваться случаем».
Мадемуазель Лампрер потребовала уплатить ей за полгода, хотя Эмма, несмотря на расписку, которую она показала Бовари, не взяла у нее ни одного урока – так между ними было условлено.
Владелец библиотеки потребовал деньги за три года. Тетушка Роле потребовала деньги за доставку двадцати писем. Когда же Шарль спросил, что это за письма, у нее хватило деликатности ответить:
– Я знать ничего не знаю!
Я в ее дела не вмешивалась.
Уплатив очередной долг, Шарль всякий раз надеялся, что это последний.
Но затем объявлялись новые кредиторы, и конца им не предвиделось.
Он обратился к пациентам с просьбой уплатить за прежние визиты.
Но ему показали письма жены.
Пришлось извиниться.
Фелисите носила теперь платья своей покойной барыни, но только не все: некоторые Шарль оставил себе – он запирался в гардеробной и рассматривал их. Фелисите была почти одного роста с Эммой, и когда Шарль смотрел на нее сзади, то иллюзия была так велика, что он нередко восклицал:
– Не уходи! Не уходи!
Но на Троицын день Фелисите бежала из Ионвиля с Теодором, захватив все, что еще оставалось от гардероба Эммы.
В это же время вдова Дюпюи имела честь уведомить г-на Бовари о «бракосочетании своего сына, г-на Леона Дюпюи, нотариуса города Ивето, с девицею Леокадией Лебеф из Бондвиля».
Шарль, поздравляя ее, между прочим написал:
«Как была бы счастлива моя бедная жена!»
Однажды, бродя без цели по дому, он поднялся на чердак и там нащупал ногой комок тонкой бумаги.
Он развернул его и прочел:
«Мужайтесь, Эмма, мужайтесь!
Я не хочу быть несчастьем Вашей жизни!»
Это было письмо Родольфа – оно завалилось за ящики, пролежало там некоторое время, а затем ветром, подувшим в слуховое окно, его отнесло к двери.