Он целыми днями сидел дома, никого не принимал, не ходил даже на вызов к больным.
И в городе пришли к заключению, что он «пьет горькую».
Все же иной раз кто-нибудь из любопытных заглядывал через изгородь в сад и с удивлением наблюдал за опустившимся, обросшим, неопрятным человеком, который бродил по дорожкам и плакал навзрыд.
В летние вечера он брал с собой дочку и шел на кладбище.
Возвращались они поздно, когда на всей площади было освещено только одно окошечко у Бине.
Однако он еще не вполне насладился своим горем – ему не с кем было поделиться. Изредка он захаживал к тетушке Лефрансуа только для того, чтобы поговорить о ней.
Но трактирщица в одно ухо впускала, в другое выпускала – у нее были свои невзгоды: Лере наконец открыл заезжий двор «Любимцы коммерции», а Ивер, который славился как отличный исполнитель любых поручений, требовал прибавки и все грозил перейти к «конкуренту».
Как-то раз Бовари отправился в Аргейль на базар продавать лошадь, – больше ему продавать было нечего, – и встретил там Родольфа.
Увидев друг друга, оба побледнели.
После смерти Эммы Родольф прислал только свою визитную карточку, и теперь он пробормотал что-то в свое оправдание, но потом обнаглел до того, что даже пригласил Шарля (был жаркий августовский день) распить в кабачке бутылку пива.
Он сидел напротив Шарля и, облокотившись на стол, жевал сигару и болтал, а Шарль, глядя ему в лицо, упорно думал, что это вот и есть тот самый человек, которого она любила.
И казалось Шарлю, будто что-то от Эммы передалось Родольфу.
В этом было какое-то колдовство.
Шарлю хотелось сейчас быть этим человеком.
Родольф говорил о земледелии, о скотоводстве, об удобрениях, затыкая общими фразами все щели, в которые мог проскочить малейший намек.
Шарль не слушал. Родольф видел это и наблюдал, как на лице Шарля отражаются воспоминания: щеки у него багровели, ноздри раздувались, губы дрожали.
Была даже минута, когда Шарль такими жуткими глазами посмотрел на Родольфа, что у того промелькнуло нечто похожее на испуг, и он смолк.
Но мгновение спустя черты Шарля вновь приняли то же выражение угрюмой пришибленности.
– Я на вас не сержусь, – сказал он.
Родольф окаменел.
А Шарль, обхватив голову руками, повторил слабым голосом, голосом человека, свыкшегося со своей безысходной душевной болью:
– Нет, я на вас больше не сержусь!
И тут он первый раз в жизни прибегнул к высокому слогу:
– Это игра судьбы!
Родольф сам руководил этой игрой, и сейчас он думал о Бовари, думал о том, что нельзя быть таким благодушным в его положении, что он смешон и даже отчасти гадок.
На другой день Шарль вышел в сад и сел на скамейку в беседке.
Через решетку пробивались солнечные лучи, на песке вычерчивали свою тень листья дикого винограда, благоухал жасмин, небо было безоблачно, вокруг цветущих лилий гудели шпанские мухи, и Шарль задыхался, как юноша, от невнятного прилива любви, переполнявшей его тоскующую душу.
В семь часов пришла звать его обедать дочка. Она не виделась с ним целый день.
Голова у него была запрокинута, веки опущены, рот открыт, в руках он держал длинную прядь черных волос.
– Папа, иди обедать! – сказала девочка.
Думая, что он шутит, она тихонько толкнула его.
Он рухнул наземь.
Он был мертв.
Через полтора суток приехал по просьбе аптекаря г-н Каниве.
Он вскрыл труп и никакого заболевания не обнаружил.
После распродажи имущества осталось двенадцать франков семьдесят пять сантимов, которых мадемуазель Бовари хватило на то, чтобы доехать до бабушки.
Старуха умерла в том же году, дедушку Руо разбил паралич. – Берту взяла к себе тетка.
Она очень нуждается, так что девочке пришлось поступить на прядильную фабрику.
После смерти Бовари в Ионвиле сменилось уже три врача – их всех забил г-н Оме.
Пациентов у него тьма. Власти смотрят на него сквозь пальцы, общественное мнение покрывает его.
Недавно он получил орден Почетного легиона.