Те, что уже начали стареть, выглядели молодо, а на лицах у молодых лежал отпечаток некоторой зрелости.
В их равнодушных взглядах отражалось спокойствие, которое достигается ежедневным утолением страстей, а сквозь мягкость их движений проступала та особая жестокость, которую пробуждает в человеке господство над существами, покорными ему не вполне, развивающими его силу и тешащими его самолюбие, будь то езда на породистых лошадях или связь с падшими женщинами.
В трех шагах от Эммы кавалер в синем фраке и бледная молодая женщина с жемчужным ожерельем говорили об Италии.
Оба восхищались колоннами собора св. Петра, Тиволи, Везувием, Кастелламмаре, Кассино, генуэзскими розами, Колизеем при лунном свете.
Одновременно Эмма вслушивалась в разговор о чем-то для нее непонятном.
Гости обступили какого-то юнца, который рассказывал, как он на прошлой неделе обскакал в Англии Мисс Арабеллу и Ромула, как он, рискнув, выиграл две тысячи луидоров.
Кто-то другой жаловался, что его скаковые жеребцы жиреют, третий сетовал на опечатки, исказившие кличку его лошади.
В бальной зале становилось душно, свет ламп тускнел.
Гости отхлынули в бильярдную.
Лакей влез на стул и разбил окно; услышав звон стекла, г-жа Бовари обернулась и увидела, что из сада в окно смотрят крестьяне.
И туг она вспомнила Берто.
Воображению ее представились ферма, тинистый пруд, ее отец в блузе под яблоней и она сама, снимающая пальчиком устой с крынок молока в погребе.
Но в сиянии нынешнего дня жизнь ее, такая до сих пор ясная, мгновенно померкла, и Эмма уже начинала сомневаться, ее ли это жизнь.
Она, Эмма, сейчас на балу, а на все, что осталось за пределами бальной залы, наброшен покров мрака.
Жмурясь от удовольствия, она посасывала мороженое с мараскином, – она брала его ложечкой с позолоченного блюдца, которое было у нее в левой руке.
Дама, сидевшая рядом с ней, уронила веер.
В это время мимо проходил танцор.
– Будьте любезны, сударь, – обратилась к нему дама, – поднимите, пожалуйста, мой веер, он упал за канапе!
Господин наклонился, и Эмма успела заметить, что, как только он протянул руку, дама бросила ему в шляпу что-то белое, сложенное треугольником.
Господин достал веер и почтительно вручил его даме; она поблагодарила его кивком головы и поднесла к лицу букет цветов.
За ужином пили много испанских и рейнских вин, был подан раковый суп, суп с миндальным молоком, травальгарский пудинг и множество холодных мясных блюд с дрожащим галантиром, а после ужина кареты одна за другой стали разъезжаться.
Отодвинув уголок муслиновой занавески, можно было видеть, как скользил в темноте свет от их фонарей.
На скамейках стало просторно; за карточными столами кое-кто еще продолжал игру; музыканты облизывали одеревеневшие кончики пальцев; Шарль прислонился к двери и задремал.
В три часа утра начался котильон.
Эмма не умела вальсировать.
А между тем все танцевали вальс, даже мадемуазель д'Андервилье и маркиза; на котильон остались лишь те, кто гостил в замке, – всего человек десять.
И вот один из танцующих в обтягивавшем грудь очень открытом жилете, – этого господина все звали просто «виконтом», – уже второй раз подошел приглашать г-жу Бовари и дал слово, что он ее поведет и что все будет хорошо.
Начали они медленно, потом стали двигаться быстрее.
Они сами вертелись, и все вертелось вокруг них, словно диск на оси: лампы, мебель, панель, паркет.
У дверей край платья Эммы порхнул по его панталонам; они касались друг друга коленями; он смотрел на нее сверху вниз, она поднимала на него глаза; на нее вдруг нашел столбняк, она остановилась.
Потом они начали снова; все ускоряя темп, виконт увлек ее в самый конец залы, и там она, запыхавшись и чуть не упав, на мгновение склонила голову ему на грудь.
А затем, все еще кружа ее, но уже не так быстро, он доставил ее на место: она запрокинула голову, прислонилась к стене и прикрыла рукой глаза.
Когда же она открыла их опять, то увидела, что посреди гостиной перед дамой, сидящей на пуфе, стоят на коленях три кавалера.
Дама выбрала виконта, и тогда опять заиграла скрипка.
Все смотрели на эту пару.
Виконт и его дама то удалялись, то приближались; у нее корпус был неподвижен, подбородок чуть-чуть опущен, а он, танцуя, сохранял одно и то же положение: держался прямо, линия рук у него была округлена, голова вздернута.
Вот эта его дама умела вальсировать!
Они танцевали долго и утомили всех.
Гости потом еще несколько минут поболтали и, пожелав друг другу спокойной ночи или, вернее, доброго утра, пошли спать.
Шарль еле двигался; он говорил, что «ноги у него не идут».
Он пять часов подряд простоял возле карточных столов – все смотрел, как играют в вист, в котором он ровно ничего не смыслил. И теперь, сняв ботинки, он облегченно вздохнул.
Эмма накинула на плечи шаль, отворила окно и облокотилась на подоконник.
Ночь была темная. Накрапывал дождь.
Влажный ветер освежал ей веки, она жадно вдыхала его.
В ушах у нее все еще гремела бальная музыка, и она гнала от себя сон, чтобы продлить наслаждение всей этой роскошью, от которой ей скоро предстояло уехать.
Занималась заря.
Эмма долго смотрела на окна замка, стараясь угадать, кто из гостей в какой комнате ночует.
Ей хотелось узнать жизнь каждого из них, понять ее, войти в нее.
В конце концов Эмма продрогла.
Она разделась и, юркнув под одеяло, свернулась клубком подле спящего Шарля.