Для г-на Бовари не было ничего святого.
Однажды у Эммы явилась острая потребность повидать свою девочку, которую отдали кормить жене столяра, и она, не заглянув в календарь, прошли или не прошли положенные шесть недель, отправилась на дом к Роле, жившим на окраине, под горой, между лугами и большаком.
Был полдень; ставни всюду были закрыты, аспидные крыши блестели в резком свете синего неба, их гребни точно искрились.
Дул жаркий ветер. Эмма шла с трудом; ей больно было наступать на камни; она подумала, не вернуться ли ей, не зайти ли куда-нибудь посидеть.
В эту минуту из соседнего дома вышел Леон с кипой бумаг под мышкой.
Он поклонился ей и стал в тени возле лавки Лере, под ее серым навесом.
Госпожа Бовари сказала, что вышла навестить ребенка, но уже утомилась.
– Если... – начал было Леон, но тут же осекся.
– Вы куда-нибудь по делу? – спросила она.
И, узнав, что нет, попросила проводить ее.
К вечеру это стало известно всему Ионвилю, и жена мэра, г-жа Тюваш, сказала в присутствии своей служанки, что «госпожа Бовари себя компрометирует».
Чтобы попасть к кормилице, надо было, пройдя улицу до самого конца, свернуть налево, по направлению к кладбищу, и идти между двумя рядами домишек и двориков, по тропинке, обсаженной кустами бирючины.
Бирючина цвела; цвели и вероника, и шиповник, и крапива, и гибкая ежевика, тянувшаяся вверх.
Сквозь лазейки в изгородях видно было, как возле «хибарок» роются в навозе свиньи, а привязанные коровы трутся рогами о деревья.
Эмма и Леон медленно шли рядом, она опиралась на его руку, а он приноравливался к ее шагу. Перед ними в знойном воздухе кружилась, жужжа, мошкара.
Лачугу кормилицы затенял старый орешник – по этой примете они и узнали ее.
Лачужка была низенькая, крытая коричневой черепицей; под слуховым окном висела связка лука.
Вязанки хвороста, прислоненные стоймя к терновой изгороди, тянулись вокруг грядки латука и маленьких клумбочек лаванды и душистого горошка, обвивавшего подпорки.
По траве растекалась грязная вода, на изгороди было развешано разное старье, чулки, красная ситцевая кофта, большая, грубого полотна простыня.
На стук калитки вышла кормилица с грудным ребенком на руке.
Другой рукой она вела жалкого, хилого золотушного малыша, сына руанского шапочника, которого родители, люди занятые, отправили подышать деревенским воздухом.
– Пожалуйте, – сказала она, – ваша малютка спит.
В единственной комнате у задней стены стояла широкая кровать без полога, а под разбитым окном, заклеенным синей бумагой, – квашня.
В углу за дверью, под умывальником, были выстроены в ряд башмаки, подбитые блестящими гвоздями, и тут же стояла бутылка с маслом, из которой торчало перышко; на пыльном камине среди ружейных кремней, огарков и обрывков трута валялся «Матвей Лансберг».
Наконец, последнее украшение этого жилища составляла прибитая к стене шестью сапожными гвоздями трубящая Слава, вырезанная, вероятно, из какой-нибудь парфюмерной рекламы.
Девочка Эммы спала в стоявшей прямо на полу люльке, сплетенной из ракитовых прутьев.
Эмма взяла ее на руки вместе с одеялом и, баюкая, стала напевать.
Леон прохаживался по комнате; ему как-то дико было видеть эту красивую женщину в нарядном платье среди такой нищеты.
Г-жа Бовари покраснела; решив, что смотреть на нее сейчас неделикатно, он отвернулся.
Девочка срыгнула ей на воротничок, и она положила ее опять в колыбельку.
Кормилица поспешила успокоить мать, что пятна не останется, и бросилась вытирать воротничок.
– Меня она еще и не так отделывает, – говорила кормилица, – только успевай обмывать ее!
Будьте настолько любезны, скажите лавочнику Камюсу, чтоб он мне мыльца отпускал, когда понадобится! Так и вам будет удобней – я уж вас не побеспокою.
– Хорошо, хорошо! – сказала Эмма. – До свидания, тетушка Роле! И, вытерев об порог ноги, вышла во двор.
Жена столяра пошла ее проводить и до самой калитки все охала, как трудно ей вставать по ночам.
– Иной раз до того умаюсь – сижу на стуле и клюю носом.
Дали бы вы мне хоть фунтик молотого кофе – мне бы на месяц хватило, я бы его утром с молоком пила.
Госпоже Бовари пришлось долго слушать, как та рассыпается в благодарностях; наконец она с ней распростилась, но не успела пройти немного вперед по тропинке, как стук деревянных башмаков заставил ее оглянуться: это была кормилица!
– Что еще?
Жена столяра отвела Эмму в сторону, под сень вяза, и заговорила о своем муже, о том, что его заработка и тех шести франков в год, которые капитан...
– Говорите короче, – сказала Эмма.
– Так вот, – продолжала кормилица, испуская вздох после каждого слова, – что, если ему станет завидно смотреть, как я пью кофе? Сами знаете, эти мужчины...
– Да ведь у вас будет кофе, – подтвердила Эмма, – я же вам обещала!..
Вы мне надоели!
– Ах, милая барыня, у него от ран такие сильные спазмы бывают в груди!
Он говорит, что даже от сидра слабеет.
– Тетушка Роле, не тяните!
– Ну да уж что там, – с поклоном продолжала кормилица, – вы уж меня извините за мою назойливость... – Она еще раз поклонилась. – Будьте такая добренькая, – она умоляющим взглядом смотрела на Эмму, – графинчик бы водочки, – наконец выговорила она, – я бы вашей доченьке ножки растирала, а они у нее нежные-пренежные, как все равно атлас!
Отделавшись от кормилицы, Эмма опять взяла под руку Леона.
Некоторое время она шла быстро, потом замедлила шаг, и взгляд ее уперся в плечо молодого человека и в черный бархатный воротник его сюртука.