В восемь часов за ним приходил Жюстен – пора было закрывать аптеку.
Г-н Оме лукаво поглядывал на него, особенно если тут была Фелисите, – он заметил, что его ученик повадился в докторский дом.
– Мой молодец что-то начал задумываться, – говорил аптекарь. – Черт возьми, уж не влюбился ли он в вашу служанку?
Но у Жюстена был более серьезный недостаток: он вечно подслушивал разговоры взрослых, и аптекарь его за это журил.
Так, например, по воскресеньям, когда дети засыпали в креслах, сбивая спинами чересчур широкие коленкоровые чехлы, и г-жа Оме вызывала Жюстена в гостиную, чтобы он унес их в детскую, его потом невозможно было выпроводить.
На этих воскресных вечеринках у фармацевта народу бывало немного, – злой язык хозяина и его политические взгляды мало-помалу оттолкнули от него людей почтенных.
Зато помощник нотариуса не пропускал ни одной вечеринки.
Заслышав звонок, он бросался встречать г-жу Бовари, принимал ее шаль, а грубые веревочные туфли, которые она надевала на ботинки для защиты от снега, отставлял в сторону, под аптекарскую конторку.
Сначала играли в тридцать одно, потом г-н Оме играл с Эммой в экарте, а Леон, стоя сзади, давал ей советы.
Опираясь на спинку ее стула, он смотрел на гребень, впившийся зубьями в ее прическу.
Когда Эмма сбрасывала карты, на груди у нее всякий раз приподнималось с правой стороны платье.
От зачесанных кверху волос ложился на спину коричневый отблеск и, постепенно бледнея, в конце концов сливался с полумраком.
Внизу платье Эммы, пузырясь, морщась бесчисленными складками, свешивалось по обеим сторонам стула и ниспадало до полу.
Нечаянно дотронувшись до него ботинком, Леон с таким испуганным видом отшатывался, словно наступил кому-нибудь на ногу.
После карт аптекарь с врачом сражались в домино, Эмма пересаживалась и, облокотившись на стол, перелистывала
«Иллюстрацию».
Она приносила с собою журнал мод.
Леон подсаживался к ней; они вместе смотрели картинки и ждали друг друга, чтобы перевернуть страницу.
Она часто просила его почитать стихи; Леон декламировал нараспев и нарочно делал паузы после строк, в которых говорилось о любви.
Но его раздражал стук костяшек.
Г-н Оме был сильный игрок и всегда обыгрывал Шарля на дубль-шесть.
Дойдя до трехсот, оба разваливались в креслах у камина и очень скоро засыпали.
Под пеплом дотлевал огонь; в чайнике было пусто; Леон все читал.
Эмма, слушая его, машинально вертела газовый абажур, на котором были нарисованы Пьеро в колясках и канатные плясуньи с балансирами в руках.
Леон указывал на заснувшую публику и переставал читать; тогда они начинали говорить шепотом, и эта беседа казалась им еще приятнее, оттого что их никто не слышал.
Они заключили между собой нечто вроде соглашения, предусматривавшего постоянный обмен книгами и романсами.
Г-н Бовари не был ревнив, и это его не задевало.
На свои именины он получил в подарок прекрасную френологическую голову, выкрашенную в синий цвет и испещренную цифрами до самой шеи.
Это был знак внимания со стороны Леона.
Он вообще был внимателен к лекарю и даже исполнял его поручения в Руане. А когда один нашумевший роман ввел в моду кактусы, Леон стал покупать их для г-жи Бовари и привозил в «Ласточке», всю дорогу держа их на коленях и накалывая пальцы колючками.
Эмма велела приделать у себя под окошком полочку с решеткой, чтобы было куда ставить горшки с цветами.
Леон тоже устроил у себя подвесной садик. Ухаживая за цветами, они видели друг друга в окно.
Во всем городе было только одно окошко, в котором еще дольше маячила фигура человека: каждый день после обеда, а по воскресеньям с утра до ночи, если только погода была ясная, в слуховом окне вырисовывался худощавый профиль г-на Бине, склонившегося над токарным станком, однообразное жужжанье которого долетало даже до «Золотого льва».
Как-то вечером, вернувшись домой, Леон увидел у себя в комнате коврик из бархата и шерсти, расшитый листьями по палевому полю.
Он позвал г-жу Оме, г-на Оме, Жюстена, детей, кухарку, рассказал об этом патрону. Всем хотелось поглядеть на коврик.
С чего это жена лекаря «расточает дары»?
Это показалось подозрительным, и все сошлись на том, что она его возлюбленная.
Сам Леон давал пищу толкам – он так много говорил об ее очаровании, об ее уме, что как-то раз Бине грубо его оборвал:
– А мне-то что? Я с нею не знаком!
Леон ломал себе голову, как объясниться Эмме в любви. Он боялся оттолкнуть ее от себя; с другой стороны, ему было стыдно за свою трусость, и от полноты чувств и от сознания своей беспомощности на глазах у него выступали слезы.
Он принимал твердые решения, писал письма и тут же их рвал, назначал себе сроки, а потом отодвигал их.
Он часто шел к ней, готовый как будто бы на все, но в ее присутствии мужество покидало его, и когда Шарль, войдя, предлагал ему прокатиться в шарабанчике в одну из окрестных деревень, где надо было навестить больного, он немедленно соглашался, прощался с хозяйкой и уходил.
Он утешал себя тем, что в муже есть что-то от нее самой.
А Эмма даже не задавала себе вопроса, любит ли она Леона.
Любовь, казалось ей, приходит внезапно, с молнийным блеском и ударами грома; это вихрь, который налетает откуда-то с неба на жизнь, переворачивает ее вверх дном, обрывает желания, точно листья, и ввергает сердце в пучину.
Она не подозревала, что когда водосточные трубы засорены, то от дождя на плоских крышах образуются целые озера, и жила спокойно до тех пор, пока в стене своего дома случайно не обнаружила трещины.
V
Это было в одно из февральских воскресений, снежным днем.
Вся компания – г-н и г-жа Бовари, Оме и Леон – пошла посмотреть строившуюся в полумиле от города, в низине, льнопрядильную фабрику.
Аптекарь взял с собой прогулки ради Наполеона и Аталию; замыкал шествие Жюстен с зонтами на плече.