– Ничего для них нет святого!
Но тут он увидел г-жу Бовари.
– Извините, – сказал он, – я вас не узнал.
Он сунул катехизис в карман и, все еще раскачивая двумя пальцами тяжелый ключ от ризницы, остановился.
Заходящее солнце било ему прямо в глаза, и в его свете лоснившаяся на локтях ластиковая сутана с обтрепанным подолом казалась менее темной.
Широкую грудь вдоль ряда пуговок усеяли следы жира и табака; особенно много их было внизу, где от них не защищал нагрудник, на который свисали складки красной кожи, испещренной желтыми пятнами, прятавшимися в щетине седеющей бороды.
Священник громко сопел – он только что пообедал.
– Как вы себя чувствуете? – спросил он.
– Плохо, – ответила Эмма. – Я страдаю.
– Вот и я тоже! – подхватил священнослужитель. – Первые дни жары невероятно расслабляют, правда?
Ну да ничего не поделаешь! Мы рождены для того, чтобы страдать, – так нас учит апостол Павел.
А как смотрит на ваше самочувствие господин Бовари?
– Никак! – презрительно поведя плечами, ответила Эмма.
– Да неужели? – в полном изумлении воскликнул простодушный священник. – Он вам ничего не прописывает?
– Ах, я в его лекарствах не нуждаюсь! – молвила Эмма.
Священник между тем все поглядывал, что делают в церкви мальчишки, а мальчишки, стоя на коленях, толкали друг друга плечом и потом вдруг падали, как карточные домики.
– Мне важно знать... – снова заговорила Эмма.
– Погоди, погоди, Наблудэ! Я тебе уши нарву, сорванец! – сердито крикнул священник и обратился к Эмме: – Это сын плотника Будэ. Родители у него зажиточные, вот они его и балуют.
А так малый способный, был бы хорошим учеником, если б не лень.
Я иногда в шутку называю его Наблудэ.
Ха-ха-ха!
Вечно он что-нибудь наблудит, напроказит...
Недавно я рассказал про это владыке, так он посмеялся... изволил смеяться...
Ну, а как господин Бовари поживает?
Эмма, видимо, не слушала его.
– Наверно, как всегда, в трудах! – продолжал священник. – Мы ведь с ним самые занятые люди во всем приходе.
Но только он врачует тело, а я – душу! – с раскатистым смехом добавил он.
Эмма подняла на него умоляющий взор.
– Да... – сказала она. – Вы утешаете во всех скорбях.
– Ах, и не говорите, госпожа Бовари!
Не далее как сегодня утром мне пришлось идти в Ба-Дьовиль из-за коровы: ее раздуло, а они думают, что это от порчи.
Нынче с этими коровами прямо беда... Виноват! Одну минутку!
Лонгмар и Будэ!
Да перестанете вы или нет, балбесы вы этакие?
Священник устремился в церковь.
Ребята в это время толклись вокруг высокого аналоя, влезали на скамеечку псаломщика, открывали служебник; другие крадучись уже подбирались к исповедальне.
Неожиданно на них посыпался град оплеух.
Священнослужитель хватал их за шиворот, отрывал от пола, а потом с такой силой ставил на колени, точно хотел вбить в камень амвона.
– Да, так вот, – вернувшись к Эмме, сказал он и, зажав в зубах уголок большого ситцевого носового платка, принялся развертывать его. – Крестьянам тяжело живется.
– Не только одним крестьянам, – возразила Эмма.
– Совершенно справедливо!.
Взять хотя бы рабочих в городах.
– Да нет...
– Простите, мне эта среда знакома!
И я знаю случаи, когда у несчастных матерей, добродетельных, ну просто святых женщин, не было подчас куска хлеба.
– Но те, ваше преподобие, – возразила Эмма, и углы губ у нее дрогнули, – те, у кого есть хлеб, но нет...
– Дров на зиму? – подсказал священник.
– Это не беда!
– То есть как не беда?
По-моему, если человек живет в тепле, в сытости... ведь в конце-то концов...