– Боже мой! Боже мой! – вздыхала Эмма.
– Вы неважно себя чувствуете? – подойдя к пей вплотную, с обеспокоенным видом спросил священник. – Наверно, желудок но в порядке? Идите-ка домой, госпожа Бовари, выпейте чайку для бодрости или же холодной воды с сахаром.
– Зачем?
Эмма словно только сейчас проснулась.
– Вы держитесь за голову.
Я и подумал, что вам нехорошо.
Ах да, – спохватился священник, – вы хотели меня о чем-то спросить.
Что такое?
Я понятия не имею.
– Спросить?
Нет, ничего... ничего... – повторяла Эмма.
И ее блуждающий взгляд задержался на старике в сутане.
Оба молча смотрели друг на друга в упор.
– В таком случае, госпожа Бовари, извините, – сказал наконец священник, – долг, знаете ли, прежде всего. Мне пора заняться с моими шалопаями.
Скоро день их первого причастия. Боюсь, как бы они меня не подвели!
Поэтому с самого Вознесения я регулярно каждую среду задерживаю их на час.
Ох, уж эти дети, дети!
Надо как можно скорее направить их на путь спасения, как то заповедал нам сам господь устами божественного своего сына...
Будьте здоровы, сударыня! Кланяйтесь, пожалуйста, вашему супругу!
И, преклонив у входа колена, он вошел в церковь.
Эмма смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду: растопырив руки, склонив голову чуть-чуть набок, он тяжело ступал между двумя рядами скамеек.
Затем она повернулась, точно статуя на оси, и пошла домой.
Но еще долго преследовал ее зычный голос священника и звонкие голоса мальчишек:
– Ты христианин?
– Да, я христианин.
– Кто есть христианин?
– Христианин есть тот, кто принял таинство крещения... крещения... крещения...
Держась за перила, Эмма поднялась на крыльцо и, как только вошла к себе в комнату, опустилась в кресло.
В окна струился мягкий белесоватый свет.
Все предметы стояли на своих местах и казались неподвижней обычного, – они словно тонули в океане сумерек.
Камин погас, маятник стучал себе и стучал, и Эмма бессознательно подивилась, как это вещи могут быть спокойны, когда в душе у нее так смутно.
Между окном и рабочим столиком ковыляла в вязаных башмачках маленькая Берта; она пыталась подойти к матери и уцепиться за завязки ее передника.
– Отстань! – отведя ее руки, сказала Эмма.
Немного погодя девочка еще ближе подошла к ее коленям. Упершись в них ручонками, она подняла на мать большие голубые глаза; изо рта у нее на шелковый передник Эммы стекала прозрачная струйка слюны.
– Отстань! – в сердцах повторила мать.
Выражение ее лица испугало девочку, и она расплакалась.
– Да отстанешь ты от меня наконец? – толкнув ее локтем, крикнула Эмма.
Берта упала около самого комода и ударилась о медное украшение; она разрезала себе щеку, показалась кровь.
Г-жа Бовари бросилась поднимать ее, позвонила так, что чуть не оборвала шнурок, истошным голосом стала звать служанку, проклинала себя, но тут вдруг появился Шарль.
Он пришел домой обедать.
– Посмотри, дружок, – спокойно заговорила Эмма, – девочка упала и поранила себе щечку.
Шарль уверил жену, что ничего опасного нет, и побежал за пластырем.
Госпожа Бовари не вышла в столовую, – ей хотелось остаться здесь и поухаживать за ребенком.
Она смотрела на уснувшую Берту, последние остатки ее тревоги мало-помалу рассеивались, и в конце концов Эмма решила, что она очень глупа и очень добра, иначе она бы не стала расстраиваться по пустякам.
В самом деле, Берта уже не всхлипывала.
Бумажное одеяльце чуть заметно шевелилось теперь от ее дыхания.
В углах полузакрытых ввалившихся глаз стояли крупные слезы; меж ресниц видны были матовые белки; липкий пластырь натягивал кожу поперек щеки.
«На редкость некрасивый ребенок!» – думала Эмма.
Вернувшись из аптеки в одиннадцать часов вечера (он пошел туда после обеда отдать остаток пластыря), Шарль застал жену подле детской кроватки.
– Уверяю тебя, что все пройдет! – сказал он, целуя ее в лоб. – Не мучь ты себя, бедняжечка, а то сама заболеешь!