Она продолжала стоять, прислонившись плечом к стене.
– Вашего супруга нет дома? – спросил Леон.
– Нет. – И еще раз повторила: – Нет.
Наступило молчание.
Они смотрели друг на друга, и мысли их, проникнутые одним и тем же тоскливым чувством, сближались, как два трепещущих сердца.
– Мне хочется поцеловать Берту, – сказал Леон.
Эмма спустилась на несколько ступенек и позвала Фелисите.
Леон пробежал глазами по стенам, по этажеркам, по камину, точно хотел проникнуть всюду, все унести с собой.
Но Эмма вернулась, а служанка привела Берту, – девочка дергала веревку, к которой была вверх ногами привязана игрушечная ветряная мельница.
Леон несколько раз поцеловал Берту в шейку.
– Прощай, милое дитя! Прощай, дорогая крошка, прощай!
И отдал ее матери.
– Уведите ее, – сказала Эмма.
Они остались одни. Госпожа Бовари повернулась к Леону спиной и прижалась лицом к оконному стеклу; Леон тихонько похлопывал фуражкой по ноге.
– Будет дождь, – молвила Эмма.
– У меня плащ, – сказал Леон.
– А!
Она снова повернулась к нему; голова у нее была опущена, свет скользил по ее лбу, как по мрамору, до самых надбровных дуг, и никто бы не мог сейчас догадаться, чтовысматривает она на горизонте, чтотворится у нее в душе.
– Ну, прощайте! – вздохнул Леон.
Она резким движением подняла голову:
– Да, прощайте... Пора!
Они двинулись друг к другу; он протянул руку, она заколебалась.
– Давайте по-английски, – сказала она и, силясь улыбнуться, подняла руку.
Пальцы Леона коснулись ее, и в эту минуту у него было такое чувство, точно все его существо проникает сквозь ее влажную кожу.
Потом он разжал ладонь; их взгляды встретились снова, и он удалился.
Дойдя до крытого рынка, он спрятался за столб, чтобы в последний раз поглядеть на белый дом с четырьмя зелеными жалюзи.
Ему показалось, что за окном, в комнате, мелькнула тень. Но тут вдруг занавеска как бы сама отцепилась и, медленно шевельнув своими длинными косыми складками, отчего они сразу разгладились, распрямилась и осталась неподвижной, точно каменная стена.
Леон бросился бежать.
Он издали увидел на дороге кабриолет патрона; какой-то человек в холщовом фартуке держал лошадь под уздцы.
Г-н Гильомен разговаривал с Оме.
Леона ждали.
– Давайте обнимемся, – со слезами на глазах сказал аптекарь. – Вот ваше пальто, дорогой друг.
Смотрите не простудитесь! Следите за собой! Берегите себя!
– Ну, Леон, садитесь! – сказал нотариус.
Оме перегнулся через крыло экипажа и сдавленным от рыдании голосом проронил печальные слова:
– Счастливый путь!
– Будьте здоровы! – сказал г-н Гильомен. – Пошел!
Они уехали. Оме повернул обратно. * * *
Госпожа Бовари открыла окно в сад и стала смотреть на тучи.
Скопляясь на западе, в стороне Руана, они быстро развертывали свои черные свитки, длинные лучи солнца пронзали их, точно золотые стрелы висящего трофея, а чистая часть неба отливала фарфоровой белизной.
Внезапно налетевший ветер пригнул тополя, и полил дождь; капли его зашуршали по зеленой листве.
Потом опять выглянуло солнце, запели петухи, захлопали крылышками в мокрых кустах воробьи, по песку побежали ручейки, унося с собой розовые лепестки акации.
«Он уж теперь, наверно, далёко!» – подумала Эмма.
В половине седьмого, во время обеда, пришел, как всегда, г-н Оме.
– Что ж, проводили мы нашего юношу? – заговорил он, присаживаясь.
– Как будто бы так! – отозвался лекарь и, обернувшись к г-ну Оме, спросил: – А у вас что новенького?
– Ничего особенного.
Вот только жена моя сегодня расстроилась.
Ох, уж эти женщины: любой пустяк может их взволновать. А про мою жену и говорить нечего!
Тут уж ничего не поделаешь – нервная система у женщин гораздо чувствительнее нашей.