– Бедный Леон! – заговорил Шарль. – Каково-то ему будет в Париже?..
Приживется ли он там?
Госпожа Бовари вздохнула.
– Полноте! – сказал фармацевт и прищелкнул языком. – Пирушки у рестораторов! Маскарады! Шампанское! Все пойдет как по маслу, можете мне поверить!
– Я не думаю, что он собьется с пути, – возразил Шарль.
– Я тоже! – живо отозвался г-н Оме. – Но ему нельзя будет отставать от других, иначе он прослывет ханжой.
А вы не представляете себе, что вытворяют эти повесы в Латинском квартале со своими актрисами!
Впрочем, к студентам в Париже относятся превосходно.
Те из них, кто умеет хоть чем-нибудь развлечь общество, приняты в лучших домах. В них даже влюбляются дамы из Сен-Жерменского предместья, и они потом очень удачно женятся.
– Но я боюсь... – сказал лекарь, – боюсь, что там...
– Вы правы, – перебил его фармацевт, – это оборотная сторона медали.
Там надо ох как беречь карманы!
Вот вы, предположим, гуляете в увеселительном саду.
Появляется некто, хорошо одетый, даже с орденом, по виду – дипломат, подходит к вам, заговаривает, подлаживается, предлагает свою табакерку, поднимает вам шляпу.
Вы уже подружились, он ведет вас в кафе, приглашает к себе в имение, за стаканом вина знакомит с разными людьми, и в семидесяти пяти случаях из ста все это только для того, чтобы стянуть у вас кошелек или вовлечь в какое-нибудь разорительное предприятие.
– Это верно, – согласился Шарль. – Но я-то имел в виду главным образом болезни – брюшной тиф, например, – им часто болеют студенты, приехавшие из провинции.
Эмма вздрогнула.
– Вследствие перемены режима, – подхватил фармацевт, – и вследствие потрясения, которое из-за этого переживает весь организм.
А потом, знаете ли, парижская вода!
Ресторанный стол! Вся эта острая пища в конце концов только горячит кровь. Что ни говорите, а хороший бульон куда полезнее!
Я лично всегда предпочитал домашнюю кухню – это здоровее!
Поэтому, когда я изучал в Гуане фармацевтику, я был на полном пансионе, я столовался вместе с профессорами.
Аптекарь продолжал высказывать суждения общего характера и толковать о своих личных вкусах, пока за ним не пришел Жюстен и не сказал, что пора делать гоголь-моголь.
– Ни минуты покоя! – воскликнул аптекарь. – Вечно на привязи!
На один миг нельзя отлучиться!
Трудись до кровавого пота, как рабочая лошадь!
Хомут нищеты!
Уже на пороге фармацевт спросил:
– Да, знаете новость?
– Какую?
– Весьма возможно, – поднимая брови и придавая своему лицу многозначительное выражение, сказал Оме, – что в этом году сельскохозяйственная выставка Нижней-Сены будет в Ионвиль-д'Аббей.
Такие, по крайней мере, ходят слухи.
На это намекает и сегодняшняя газета.
Для нашего округа это будет иметь огромное значение!
Мы еще об этом поговорим.
Благодарю вас, мне хорошо видно – у Жюстена фонарь.
VII
Следующий день был для Эммы тягостным днем.
Ей казалось, будто все вокруг нее повито какой-то черной мглой, чуть заметно колышущейся на поверхности предметов, и, жалобно воя, точно зимний ветер в пустом замке, все глубже оседала в ее душе тоска.
То были думы о невозвратном, усталость, охватывающая человека после какого-нибудь сделанного дела, и, наконец, боль, которую испытываешь, чуть только прекратится уже ставший привычным душевный подъем, едва лишь внезапно ослабнет длительное душевное напряжение.
Как и по возвращении из Вобьесара, когда в голове у нее кружился вихрь кадрилей, она впала в черную меланхолию, в мрачное отчаяние.
Леон представлялся ей стройнее, красивее, обаятельнее, загадочнее, чем когда бы то ни было.
Разлучившись с нею, он ее не покинул, он был здесь, – стены дома, казалось, сторожили его тень.
Она не могла отвести глаза от ковра, по которому он ступал, от стульев, на которых он сидел.
Река струилась по-прежнему, неторопливо пронося свою легкую зыбь мимо скользкого берега.
Они часто гуляли здесь вдвоем по замшелым камням, под неумолкающий плеск волн.
Как ярко светило им солнце!
Как любили они укрыться от полдневного зноя в тенистом уголке сада!
Он сидел с непокрытой головой на скамейке с ветхими столбиками и читал вслух. Свежий луговой ветер шевелил страницы книги и настурции возле беседки...
И вот он уехал, единственная радость ее жизни, единственная надежда на счастье!