А как же твои благие намерения? Ты ведь хочешь быть фармацевтом. Тебя могут вызвать в суд, дабы ты пролил свет на какое-нибудь чрезвычайно запутанное дело, и тебе надо будет сохранять спокойствие, рассуждать, вести себя, как подобает мужчине, а иначе тебя примут за идиота!
Ученик в ответ не произнес ни слова.
– Кто тебя сюда звал? – продолжал аптекарь. – Вечно надоедаешь доктору и его супруге!
Как раз по средам мне твоя помощь особенно необходима.
Сейчас в аптеке человек двадцать.
А я вот пожалел тебя и все бросил.
Ну иди!
Живо!
Жди меня и поглядывай за склянками!
Жюстен, приведя себя в порядок, удалился, и тут речь зашла о дурноте.
Г-жа Бовари никогда ею не страдала.
– Для женщины это редкость! – заметил г-н Буланже. – А ведь есть на свете очень слабые люди.
При мне на поединке секундант потерял сознание, как только стали заряжать пистолеты.
– А меня вид чужой крови ничуть не пугает, – заговорил аптекарь. – Но если я только представлю себе, что кровь течет у меня самого, и буду развивать эту мысль, вот тогда мне ничего не стоит лишиться чувств.
Между тем г-н Буланже отпустил своего работника и велел ему успокоиться, коль скоро прихоть его удовлетворена.
– Впрочем, благодаря этой прихоти я имел удовольствие познакомиться с вами, – добавил он, глядя на Эмму.
Затем положил на угол стола три франка, небрежно кивнул головой и вышел.
Немного погодя он был уже за рекой (дорога в Ла Юшет тянулась вдоль того берега). Эмма видела, как он шел по лугу под тополями, порой как бы в раздумье замедляя шаг.
– Очень мила! – говорил он сам с собой. – Очень мила эта докторша!
Хорошенькие зубки, черные глаза, кокетливая ножка, а манеры, как у парижанки.
Откуда она, черт побери, взялась?
Где ее подцепил этот увалень?
Родольфу Буланже исполнилось тридцать четыре года; у этого грубого по натуре и проницательного человека в прошлом было много романов, и женщин он знал хорошо.
Г-жа Бовари ему приглянулась, и теперь он все думал о ней и о ее муже.
«По-моему, он очень глуп...
Она, наверно, тяготится им.
Ногти у него грязные, он по три дня не бреется.
Пока он разъезжает по больным, она штопает ему носки.
И как же ей скучно!
Хочется жить в городе, каждый вечер танцевать польку!
Бедная девочка!
Она задыхается без любви, как рыба без воды на кухонном столе.
Два-три комплимента, и она будет вас обожать, ручаюсь!
Она будет с вами нежна! Обворожительна!..
Да, а как потом от нее отделаться?»
В предвидении тьмы наслаждений, которые может доставить Эмма, он по контрасту вспомнил о своей любовнице.
Он содержал руанскую актрису. И вот, когда ее образ возник перед ним, он при одной мысли о ней почувствовал пресыщение.
«Нет, госпожа Бовари гораздо красивее! – подумал он. – А главное, свежее.
Виржини уж очень расплылась.
Ее восторженность мне опротивела. А потом, эта ее страсть к креветкам!»
Кругом не было ни души, и Родольф слышал только мерный шорох травы, бившей его по башмакам, да стрекотанье кузнечиков в овсах.
Ему представлялась Эмма, какая она была у себя в зале, точь-в-точь так же одетая, и мысленно он раздевал ее.
– Она будет моя! – разбивая палкой сухой ком земли, воскликнул он.
И сейчас же стал думать о том, как за это дело взяться.
«Где мы с ней будем видеться? – задавал он себе вопрос. – Каким образом?
Свою девчонку она, верно, с рук не спускает, а тут еще служанка, соседи, муж, – возни не оберешься».
– Только время зря потратишь! – проговорил он вслух.
А потом опять начал вспоминать.
«Глаза ее, как два буравчика, впиваются тебе прямо в сердце.
А какая она бледная!..