Не нарвать ли?
Как вы думаете? – спросил он.
– А вы разве влюблены? – слегка покашливая, спросила Эмма.
– Гм! Гм! Как знать! – ответил Родольф.
На лугу становилось людно, хозяйки задевали встречных своими большими зонтами, корзинками, малышами.
То и дело приходилось сторониться и пропускать длинную шеренгу батрачек с серебряными колечками на пальцах, в синих чулках, в туфлях без каблуков; на близком расстоянии от них пахло молоком.
Держась за руки, они прошли всю луговину – от шпалеры осин до пиршественного шатра.
Скоро должен был начаться осмотр выставки, и земледельцы один за другим входили в круг, огороженный кольями, между которыми была натянута длинная веревка, и напоминавший ипподром.
На кругу, мордами к бечеве, вычерчивая ломаную линию своими неодинаковыми спинами, стоял скот.
Уткнув рыла в землю, дремали свиньи, мычали телята, блеяли овцы, коровы с поджатыми ногами лежали брюхом на траве и, мигая тяжелыми веками, медленно пережевывали жвачку, а над ними вился жужжащий рой мух.
Жеребцы взвивались на дыбы и, косясь на кобыл, заливисто ржали; конюхи, засучив рукава, держали их под уздцы.
Кобылы стояли смирно, вытянув гривастые шеи, а жеребята то лежали в тени, которая падала от маток, то подходили пососать.
А над длинной волнистой линией всех этих сгрудившихся тел то здесь, то там вспененным валом вздымалась развевавшаяся на ветру белая грива, выступали острые рога или головы бегущих людей.
Поодаль, шагах в ста от барьера, не шевелясь, точно отлитый из бронзы, стоял огромный черный бык в наморднике, с железным кольцом в ноздре.
Мальчик в обносках держал его за веревку.
Между двумя рядами экспонатов тяжелым шагом шли какие-то господа, осматривали каждое животное, потом тихо совещались.
Один из них, по-видимому – самый главный, на ходу что-то заносил в книжку.
Это был председатель жюри, г-н Дерозере из Панвиля.
Увидев Родольфа, он бросился к нему и с любезной улыбкой спросил:
– Что же вы нас покинули, господин Буланже?
Родольф ответил, что сейчас придет.
Но как только председатель скрылся из виду, он сказал Эмме:
– Нет уж, я останусь с вами!
Ваше общество куда приятнее!
Продолжая посмеиваться над выставкой, Родольф для большей свободы передвижения показал полицейскому синий пригласительный билет. Время от времени он даже останавливался перед примечательными «экземплярами», но г-жа Бовари не проявляла к ним ни малейшего интереса.
Заметив это, он проехался насчет туалетов ионвильских дам, потом извинился за небрежность своей одежды.
Его туалет представлял собою то сочетание банальности и изысканности, в котором мещане обыкновенно видят признак непостоянной натуры, душевного разлада, непреодолимого желания порисоваться, во всяком случае, признак несколько пренебрежительного отношения к правилам приличия, и это пленяет обывателей или, наоборот, возмущает.
Так, у Родольфа в вырезе серого тикового жилета надувалась от ветра батистовая рубашка с гофрированными рукавами, панталоны в широкую полоску доходили до лодыжек, а под ними виднелись лаковые ботинки с нанковым верхом.
Отлакированы они были до зеркального блеска, и в них отражалась трава.
Держа руку в кармане пиджака, сдвинув набок соломенную шляпу, Родольф расшвыривал носками ботинок конский навоз.
– Впрочем, – прибавил он, – в деревне...
– И так сойдет, – сказала Эмма.
– Вот именно, – подхватил Родольф. – Разве кто-нибудь из местных уважаемых граждан способен оценить хотя бы покрой фрака?
И тут они заговорили о провинциальной пошлости, о том, как она засасывает, как она разрушает все иллюзии.
– Вот и я начинаю впадать в уныние... – сказал Родольф.
– Вы? – с удивлением спросила Эмма. – А я думала, вы такой веселый!
– Да, с виду, потому что на людях я умею носить маску шутника. А между тем сколько раз, глядя на озаренное луною кладбище, я спрашивал себя, не лучше ли соединиться с теми, кто спит вечным сном...
– А ваши друзья? – спросила Эмма. – О них вы не подумали?
– Друзья?
Какие друзья?
Где они?
Кому я нужен?
При этом он издал легкий свист.
Но тут им пришлось расступиться и дать дорогу громоздкому сооружению из стульев, которое кто-то нес сзади них.
Из-за этого многоярусного сооружения выглядывали только носки башмаков да пальцы широко расставленных рук.
Это могильщик Лестибудуа в самой гуще народа тащил церковные стулья.
Отличаясь необыкновенной изобретательностью во всем, что касалось его личной выгоды, он живо смекнул, что из выставки тоже можно извлечь доход, и его затея имела огромный успех – могильщика рвали на части.
Духота разморила собравшихся, и они расхватывали эти стулья с пропахшими ладаном соломенными сиденьями и почти благоговейно прислонялись к закапанным воском крепким спинкам.
Госпожа Бовари опять взяла Родольфа под руку, а он снова заговорил как бы сам с собой:
– Да, мне недостает многого!