Обед прошел в исключительно дружественной атмосфере.
Г-н Льевен провозгласил здравицу за монарха! Г-н Тюваш – за префекта! Г-н Дерозере – за земледелие! Г-н Оме – за брата и сестру: за искусство и промышленность! Г-н Леплише – за мелиорацию!
Вечером блестящий фейерверк внезапно озарил воздушное пространство.
То был настоящий калейдоскоп, оперная декорация; на одно мгновение наш тихий городок был как бы перенесен в сказочную обстановку
«Тысячи и одной ночи».
Считаем своим долгом засвидетельствовать, что семейное торжество не было омрачено ни одним неприятным происшествием».
К этому г-н Оме прибавлял:
«Бросалось лишь в глаза блистательное отсутствие духовенства.
По-видимому, в ризницах понимают прогресс по-своему.
Вольному воля, господа Лойолы!»
IX
Прошло полтора месяца.
Родольф не появлялся.
Наконец однажды вечером он пришел.
На другой день после выставки он сказал себе: «Устроим перерыв – иначе можно все испортить».
И в конце недели уехал на охоту.
Вернувшись с охоты, он подумал, что уже поздно, а затем рассудил так:
«Ведь если она полюбила меня с первого дня, то разлука, наверное, усилила это чувство.
Подождем еще немного».
И когда он вошел к ней в залу и увидел, что она побледнела, он убедился, что рассчитал правильно.
Эмма была одна.
Вечерело.
Муслиновые занавески на окнах сгущали сумрак; в зеркале, между зубчатых ветвей кораллового полипа, отражался блеск позолоты барометра, на который падал солнечный луч.
Родольф не садился. Видно было, что Эмме стоит большого труда отвечать на его первые учтивые фразы.
– Я был занят, – сказал он. – Потом болел.
– Опасно? – воскликнула она.
– Да нет! – садясь рядом с ней, ответил Родольф. – Просто я решил больше к вам не приходить.
– Почему?
– Вы не догадываетесь?
Родольф опять посмотрел на нее, и таким страстным взором, что она вспыхнула и опустила голову.
– Эмма... – снова заговорил он.
– Милостивый государь! – слегка подавшись назад, сказала Эмма.
– Ах, теперь вы сами видите, как я был прав, что не хотел больше к вам приходить! – печально сказал Родольф. – Ваше имя беспрерывно звучит у меня в душе, оно невольно срывается с моих уст, а вы мне запрещаете произносить его!
Госпожа Бовари!.. Так вас называют все!..
Да это и не ваше имя – это имя другого человека!
Другого! —повторил он и закрыл лицо руками. – Да, я все время о вас вспоминаю!..
Думы о вас не дают мне покою!
О, простите!..
Мы больше не увидимся...
Прощайте!..
Я уезжаю далёко... так далёко, что больше вы обо мне не услышите!.. И тем не менее... сегодня что-то меня потянуло к вам!
С небом не поборешься, против улыбки ангела не устоишь! Все прекрасное, чарующее, пленительное увлекает невольно!
Эмма впервые слышала такие слова, и ее самолюбие нежилось в них, словно в теплой ванне.
– Да, я не приходил, – продолжал он, – я не мог вас видеть, но зато я любовался всем, что вас окружает.
Ночами... каждую ночь я вставал, шел сюда, смотрел на ваш дом, на крышу, блестевшую при луне, на деревья, колыхавшиеся под вашим окном, на огонек вашего ночника, мерцавший во мраке сквозь оконные стекла.
А вы и не знали, что вон там, так близко и в то же время так далёко, несчастный страдалец...
Эмма повернулась к нему.
– Какой вы добрый! – дрогнувшим голосом проговорила она.
– Нет, я просто люблю вас – только и всего!
А вы этого и не подозревали!