Эмма вздрогнула.
– Да, в самом деле, погода вам не благоприятствует, – поспешил поддержать разговор фармацевт, – уж очень сыро.
– А вот некоторые сырости не боятся, – с лукавым видом заметил инспектор.
Эмме стало нечем дышать.
– Дайте мне еще...
«Он никогда отсюда не уйдет!» – подумала она.
– ...пол-унции канифоли и скипидару, четыре унции желтого воску и еще, пожалуйста, полторы унции жженой кости – я этим чищу лаковые ремни.
Аптекарь начал резать воск. В это время вошла г-жа Оме с Ирмой на руках, рядом с ней шел Наполеон, а сзади – Аталия.
Г-жа Оме села на обитую бархатом скамейку у окна, мальчуган вскарабкался на табурет, а его старшая сестра подбежала к папочке и стала вертеться вокруг коробочки с ююбой.
Аптекарь наливал жидкости через воронки, закупоривал склянки, наклеивал этикетки, завязывал свертки.
Все кругом него молчали. Время от времени слышалось только звяканье разновесок да шепот фармацевта, который наставлял своего ученика.
– Ну как ваша малышка? – вдруг спросила г-жа Оме.
– Тише! – прикрикнул на нее г-н Оме, занося в черновую тетрадь какие-то цифры.
– Почему вы ее не взяли с собой? – снова, но уже вполголоса, обратилась к Эмме с вопросом г-жа Оме.
– Тсс! Тсс! – показывая пальцем на аптекаря, прошептала Эмма.
Но Бине углубился в чтение счета и, по-видимому, ничего не слышал.
Наконец он ушел.
Почувствовав облегчение, Эмма испустила глубокий вздох.
– Как вы тяжело дышите! – заметила г-жа Оме.
– Здесь у вас немного душно, – ответила Эмма.
На другой же день Родольф и Эмма решили, что их свидания должны быть обставлены по-иному.
Эмма предложила подкупить каким-нибудь подарком свою служанку. Родольф, однако, считал, что самое благое дело – найти в Ионвиле укромный домик.
И он обещал что-нибудь в этом роде подыскать.
Всю зиму он раза три-четыре в неделю глухою ночью приходил к ней в сад.
Шарль думал, что ключ от калитки потерян; на самом же деле Эмма передала его Родольфу.
В виде условного знака Родольф бросал в окно горсть песку.
Эмма мгновенно вскакивала с постели. Но иногда приходилось ждать, так как у Шарля была страсть подсесть к камельку и болтать без конца.
Эмма сгорала от нетерпения; она готова была уничтожить своим взглядом Шарля.
Наконец она принималась за свой ночной туалет; потом брала книгу и преспокойно усаживалась читать, делая вид, что увлечена чтением.
Но в это время слышался голос Шарля, уже успевшего лечь в постель, – он звал ее спать:
– Иди, иди, Эмма, пора!
– Сейчас иду! – отзывалась она.
Свет мешал ему, он поворачивался к стене и засыпал.
Тогда Эмма, полуодетая, дрожащая, улыбающаяся, убегала.
У Родольфа был широкий плащ. Он закутывал ее и, обхватив за талию, молча уводил в глубину сада.
Это происходило в беседке, на той же самой скамейке с трухлявыми столбиками, на которой летними вечерами сидел Леон и таким влюбленным взглядом смотрел на Эмму.
Теперь она уже совсем забыла его!
Сквозь безлистые ветви жасмина сверкали звезды.
Сзади шумела река, по временам слышался треск сухих стеблей камыша.
Тьма кое-где сгущалась; порою по этим скоплениям мрака пробегал мгновенный трепет, они выпрямлялись, потом склонялись, и тогда Эмме и Родольфу чудилось, будто на них накатывают огромные черные волны и вот сейчас захлестнут их.
От ночного холода они еще тесней прижимались друг к другу; дыхание у них становилось как будто бы учащеннее; глаза, которых почти не было видно, в темноте казались больше, а каждое слово, шепотом произнесенное в тиши, падало в душу, хрустально звеня и будя бесконечные отголоски.
В ненастные ночи они укрывались между каретником и конюшней, во флигельке, где Шарль принимал больных.
В кухонный подсвечник Эмма вставляла свечу, которая у нее была припрятана за книгами, и зажигала ее.
Родольф располагался как у себя дома.
Его смешил книжный шкаф, письменный стол, общий вид комнаты, и он то и дело подшучивал над Шарлем, чем приводил Эмму в смущение.
Ей хотелось, чтобы он был серьезнее, даже трагичнее, особенно в тот раз, когда ей вдруг почудилось, что кто-то идет по дорожке к флигелю.
– Сюда идут! – сказала она.
Он потушил свет.
– У тебя есть пистолеты?
– Зачем?