Слава неутомимым труженикам, которые не спят ночей для того, чтобы род человеческий стал прекраснее и здоровее!
Слава! Трижды слава!
Теперь уже можно сказать с уверенностью, что прозреют слепые и бодро зашагают хромые!
Что фанатизм некогда сулил только избранным, то наука ныне дарует всем!
Мы будем держать наших читателей в курсе последующих стадий этого замечательного лечения».
Однако пять дней спустя к Бовари прибежала перепуганная тетушка Лефрансуа.
– Помогите! Он умирает!.. – кричала она. – Прямо не знаю, что делать!
Шарль кинулся в
«Золотой лев»; вслед за ним фармацевт, видя, что он без шляпы бежит через площадь, бросил аптеку.
Весь красный от волнения, с трудом переводя дух, г-н Оме расспрашивал всех, кто попадался ему на трактирной лестнице:
– Что такое с нашим любопытным стрефоподом?
А стрефопод тем временем извивался в страшных судорогах, и механический прибор, в который была зажата его нога, казалось, мог проломить стену – с такой силой он об нее ударялся.
Лекарь с величайшей осторожностью, чтобы не изменить положения конечности, снял с нее ящик – и ему представилось ужасающее зрелище.
Стопа вся заплыла опухолью, кожа натянулась до того, что могла, того и гляди, лопнуть, все кругом было в кровоподтеках от знаменитого прибора.
Ипполит давно жаловался, что ему больно, но этому не придавали значения.
Теперь уже невозможно было отрицать, что Ипполит имел для этого некоторые основания, и на несколько часов его ногу оставили в покое.
Но едва лишь отек немного опал, оба ученых мужа нашли, что пора вновь поместить ногу в аппарат и, чтобы дело пошло скорее, как можно крепче его завинтить.
Наконец через три дня Ипполит не выдержал, прибор снова пришлось снять, и результат получился сверхнеожиданный.
Синеватая опухоль распространилась и на голень, а на опухоли местами образовались нарывчики, из которых сочилась черная жидкость.
Дело принимало нешуточный оборот.
Ипполит затосковал, и, чтобы у него было хоть какое-нибудь развлечение, тетушка Лефрансуа поместила его в зальцу около кухни.
Но податной инспектор, который там ежедневно обедал, взбунтовался против такого соседства.
Тогда Ипполита перевели в бильярдную.
Бледный, обросший, с глубоко запавшими глазами, он лежал под толстыми одеялами, беспрерывно стонал и лишь изредка поворачивал потную голову на грязной, засиженной мухами подушке.
Г-жа Бовари приходила его проведать.
Она приносила ему чистые тряпки для припарок, утешала его, ободряла.
Впрочем, у него не было недостатка в обществе, особенно в базарные дни, когда крестьяне толпились тут же, гоняли бильярдные шары, орудовали киями, курили, пили, пели, галдели.
– Как дела? – хлопая больного по плечу, говорили они. – Вид-то у тебя неважный! Ну да сам виноват.
Тебе нужно было вот то-то и то-то.
Они рассказывали ему целые истории, как люди излечивались другими средствами, и в утешение прибавляли:
– Больно ты мнительный!
А ну, вставай!
Развалился тут, как барин!
У, притворщик! А уж запашок от тебя!
В самом деле, гангрена поднималась все выше и выше.
Бовари чуть сам от этого не заболел.
Он прибегал к больному каждый час, каждую минуту.
Ипполит смотрел на него глазами, полными ужаса, и, всхлипывая, бормотал:
– Когда же я выздоровлю?..
Ах, спасите меня!..
Что я за несчастный!
Что я за несчастный!
Но лекарь, всякий раз рекомендуя ему диету, уходил.
– Не слушай ты его, сынок, – говорила тетушка Лефрансуа. – Довольно ты от них натерпелся!
Ведь так ты и ног не потянешь.
На, покушай.
И она предлагала ему то тарелочку крепкого бульона, то кусочек жареного мяса, то кусочек сала, а иной раз даже рюмку водки, однако больной не решался поднести ее ко рту.
Весть о том, что Ипполиту стало хуже, дошла до аббата Бурнизьена, и он пришел навестить больного.
Прежде всего он посочувствовал ему, но тут же прибавил, что свои страдания Ипполит должен переносить с радостью, ибо такова воля божья, и что надо теперь же, не откладывая, примириться с небом.
– А то ведь ты иногда ленился исполнять свой долг, – отеческим тоном говорил священник. – Ты редко посещал храм божий.