Так, например, ей захотелось подарить Родольфу очень красивый хлыст, который она видела в одном из руанских магазинов.
Через неделю г-н Лере положил ей этот хлыст на стол.
Но на другой день он предъявил ей счет на двести семьдесят франков и сколько-то сантимов, Эмма растерялась: в письменном столе было пусто, Лестибудуа задолжали больше чем за полмесяца, служанке – за полгода, помимо этого было еще много долгов, и Шарль с нетерпением ждал Петрова дня, когда г-н Дерозере обыкновенно расплачивался с ним сразу за целый год.
Эмме несколько раз удавалось спровадить торговца, но в конце концов он потерял терпение: его самого преследуют-де кредиторы, деньги у него все в обороте, и, если он не получит хоть сколько-нибудь, ему придется забрать у нее вещи.
– Ну и берите! – отрезала Эмма.
– Что вы? Я пошутил! – сказал он. – Вот только хлыстика жаль.
Ничего не поделаешь, я попрошу вашего супруга мне его вернуть.
– Нет, нет! – воскликнула Эмма.
«Ага!
Ты у меня в руках!» – подумал Лере.
Вышел он от Эммы вполне проникнутый этой уверенностью, по своему обыкновению насвистывая и повторяя вполголоса:
– Отлично! Посмотрим! Посмотрим!
Эмма все еще напрягала мысль в поисках выхода из тупика, когда появилась кухарка и положила на камин сверточек в синей бумаге «от г-на Дерозере».
Эмма подскочила, развернула сверток.
В нем оказалось пятнадцать наполеондоров. Значит, счет можно будет оплатить!
На лестнице послышались шаги мужа – Эмма бросила золото в ящик письменного стола и вынула ключ.
Через три дня Лере пришел опять.
– Я хочу предложить вам одну сделку, – сказал он. – Если вам трудно уплатить требуемую сумму, вы можете...
– Возьмите, – прервала его Эмма и вложила ему в руку четырнадцать наполеондоров.
Торговец был изумлен.
Чтобы скрыть разочарование, он рассыпался в извинениях и в предложениях услуг, но Эмма ответила на все решительным отказом. После его ухода она несколько секунд ощупывала в карманах две монеты по сто су, которые он дал ей сдачи.
Она поклялась, что будет теперь экономить и потом все вернет.
«Э! Да Шарль про них и не вспомнит!» – поразмыслив, решила она.
Кроме хлыста с золоченой ручкой, Родольф получил в подарок печатку с девизом: Amor nel cor , шарф и, наконец, портсигар, точно такой же, какой был у виконта, – виконт когда-то обронил портсигар на дороге, Шарль поднял, а Эмма спрятала на память.
Родольф считал для себя унизительным получать от Эммы подарки. От некоторых он отказывался, но Эмма настаивала, и в конце концов, придя к заключению, что Эмма деспотична и напориста, он покорился.
Потом у нее появились какие-то странные фантазии.
– Когда будет бить полночь, подумай обо мне! – просила она.
Если он признавался, что не думал, на него сыпался град упреков; кончалось же это всегда одинаково:
– Ты меня любишь?
– Конечно, люблю! – отвечал он.
– Очень?
– Ну еще бы!
– А других ты не любил?
– Ты что же думаешь, до тебя я был девственником? – со смехом говорил Родольф.
Эмма плакала, а он, мешая уверения с шуточками, пытался ее утешить.
– Да ведь я тебя люблю! – опять начинала она. – Так люблю, что жить без тебя не могу, понимаешь?
Иной раз так хочется тебя увидеть – кажется, сердце разорвется от муки.
Думаешь: «Где-то он?
Может, он сейчас говорит с другими?
Они ему улыбаются, он к ним подходит...»
Нет, нет, тебе никто больше не нравится, ведь правда?
Есть женщины красивее меня, но любить, как я, никто не умеет!
Я твоя раба, твоя наложница!
Ты мой повелитель, мой кумир!
Ты добрый! Ты прекрасный! Ты умный! Ты сильный!
Во всем том, что она говорила, для Родольфа не было уже ничего нового, – он столько раз это слышал!
Эмма ничем не отличалась от других любовниц. Прелесть новизны постепенно спадала, точно одежда, обнажая вечное однообразие страсти, у которой всегда одни и те же формы и один и тот же язык.
Сходство в оборотах речи заслоняло от этого слишком трезвого человека различие в оттенках чувства.
Он слышал подобные фразы из продажных и развратных уст и потому с трудом верил в искренность Эммы: «Высокопарными словами обычно прикрывается весьма неглубокая привязанность», – рассуждал он. Как будто полнота души не изливается подчас в пустопорожних метафорах! Ведь никто же до сих пор не сумел найти точные слова для выражения своих чаяний, замыслов, горестей, ибо человеческая речь подобна треснутому котлу, и когда нам хочется растрогать своей музыкой звезды, у нас получается собачий вальс.
Однако даже при том критическом отношении, которое составляет преимущество всякого, кто не теряет головы даже в самой упоительной битве, Родольф находил для себя в этом романе нечто заманчивое.