Теперь он уже ничуть не стеснялся Эммы.
Оп был с нею бесцеремонен.
Он сделал из нее существо испорченное и податливое.
Ее сумасшедшая страсть была проникнута восторгом перед ним, представляла для нее самой источник наслаждений, источник блаженного хмеля, душа ее все глубже погружалась в это опьянение и, точно герцог Кларенс в бочке с мальвазией, свертывалась комочком на самом дне.
Она уже приобрела опыт в сердечных делах, и это ее преобразило.
Взгляд у нее стал смелее, речи – свободнее. Ей теперь уже было не стыдно гулять с Родольфом и курить папиросу, словно нарочно «дразня гусей».
Когда же она в один прекрасный день вышла из
«Ласточки» в жилете мужского покроя, у тех, кто еще сомневался, рассеялись всякие сомнения, и в такой же мере, как местных жительниц, возмутило это и г-жу Бовари-мать, сбежавшую к сыну после дикого скандала с мужем.
Впрочем, ей не понравилось и многое другое: во-первых, Шарль не внял ее советам запретить чтение романов; потом, ей не нравился самый дух этого дома. Она позволяла себе делать замечания, но это вызывало неудовольствие, а как-то раз из-за Фелисите у невестки со свекровью вышла крупная ссора.
Накануне вечером г-жа Бовари-мать, проходя по коридору, застала Фелисите с мужчиной – мужчиной лет сорока, в темных бакенбардах; заслышав шаги, он опрометью выскочил из кухни.
Эмму это насмешило, но почтенная дама, вспылив, заявила, что только безнравственные люди не следят за нравственностью слуг.
– Где вы воспитывались? – спросила невестка. Взгляд у нее был при этом до того вызывающий, что г-жа Бовари-мать сочла нужным спросить, уж не за себя ли вступилась Эмма.
– Вон отсюда! – крикнула невестка и вскочила с места.
– Эмма!..
Мама!.. – стараясь помирить их, воскликнул Шарль.
Но обе женщины в бешенстве вылетели из комнаты.
Эмма топала ногами и все повторяла:
– Как она себя держит!
Мужичка!
Шарль бросился к матери. Та была вне себя.
– Нахалка! Вертушка! А может, еще и хуже! – шипела свекровь.
Она прямо сказала, что, если невестка не придет к ней и не извинится, она сейчас же уедет.
Шарль побежал к жене – он на коленях умолял ее уступить. В конце концов Эмма согласилась:
– Хорошо!
Я пойду!
В самом деле, она с достоинством маркизы протянула свекрови руку и сказала:
– Извините, сударыня.
Но, вернувшись к себе, бросилась ничком на кровать и по-детски расплакалась, уткнувшись в подушку.
У нее с Родольфом был уговор, что в каком-нибудь исключительном случае она прикрепит к оконной занавеске клочок белой бумаги: если Родольф будет в это время в Ионвиле, то по этому знаку сейчас же пройдет на задворки.
Эмма подала сигнал. Прождав три четверти часа, она вдруг увидела Родольфа на углу крытого рынка.
Она чуть было не отворила окно и не окликнула его, но он уже исчез.
Эмма снова впала в отчаяние.
Вскоре ей, однако, послышались шаги на тротуаре.
Конечно, это был он.
Она спустилась с лестницы, перебежала двор.
Он стоял там, в проулке.
Она кинулась к нему в объятия.
– Ты неосторожна, – заметил он.
– Ах, если б ты знал! – воскликнула Эмма.
И тут она рассказала ему все – рассказала торопливо, бессвязно, сгущая краски, выдумывая, со множеством отступлений, которые окончательно сбили его с толку.
– Полно, мой ангел! Возьми себя в руки!
Успокойся! Потерпи!
– Но я уже четыре года терплю и мучаюсь!..
Наша с тобой любовь такая, что я, не стыдясь, призналась бы в ней перед лицом божиим!
Они меня истерзали.
Я больше не могу!
Спаси меня!
Она прижималась к Родольфу.
Ее мокрые от слез глаза блестели, точно огоньки, отраженные в воде; от частого дыхания вздымалась грудь. Никогда еще Родольф не любил ее так страстно. Совсем потеряв голову, он спросил:
– Что же делать?