«Еще, чего доброго, подумает, что я отказываюсь от нее из скупости...
А, все равно! Пора кончать!»
«Свет жесток, Эмма.
Он стал бы преследовать нас неотступно.
Вам пришлось бы терпеть все: и нескромные вопросы, и клевету, и презрение, а может быть, даже и оскорбления.
Оскорбление, нанесенное Вам!
О!..
А ведь я уже мысленно возвел Вас на недосягаемый пьедестал!
Память о Вас я буду носить с собой, как некий талисман!
И вот, за все зло, которое я Вам причинил, я обрекаю себя на изгнание.
Я уезжаю.
Куда? Не знаю.
Я схожу с ума.
Прощайте!
Не поминайте лихом.
Не забывайте несчастного, утратившего Вас.
Научите Вашу дочь молиться за меня».
Пламя свечей колебалось.
Родольф встал, затворил окно и опять сел за стол.
«Как будто все.
Да, вот что еще надо прибавить, а то как бы она за мной не увязалась...»
«Когда Вы станете читать эти печальные строки, я буду уже далеко. Чтобы не поддаться искушению снова увидеть Вас, я решил бежать немедленно.
Прочь, слабость!
Я еще вернусь, и тогда – кто знает? – быть может, мы с Вами уже совершенно спокойно вспомним наше былое увлечение.
Прощайте!»
После слова «прощайте» он поставил восклицательный знак и многоточие – в этом он видел признак высшего шика.
«А как подписаться? – спросил он себя. – „Преданный Вам“?
Нет. „Ваш друг“?..
Да, вот это хорошо».
«Ваш друг».
Он перечитал письмо и остался доволен.
«Бедняжка! – расчувствовавшись, подумал он. – Она решит, что я – твердокаменный.
Надо бы тут слезу пролить, да вот беда: не умею я плакать. Чем же я виноват?»
Родольф налил в стакан воды и, обмакнув палец, капнул на бумагу – на ней тотчас же образовалось большое бледное чернильное пятно.
Он поискал, чем запечатать письмо, и ему попалась печатка с
«Amor nel cor».
«Не очень это сюда подходит...
А, ничего, сойдет!..»
Затем он выкурил три трубки и лег спать.
На другой день Родольф, как только встал (это было уже около двух часов – он заспался), велел набрать корзинку абрикосов.
На самое дно он положил письмо, прикрыл его виноградными листьями и тут же отдал распоряжение своему работнику Жирару бережно отнести корзинку г-же Бовари.
Родольф часто переписывался с ней таким образом – посылал ей, смотря по времени года, то фрукты, то дичь.
– Если она спросит обо мне, то скажи, что я уехал, – предупредил он. – Корзинку отдай прямо ей в руки...
Понял? Ну, смотри!
Жирар надел новую блузу, завязал корзинку с абрикосами в платок и, тяжело ступая в своих грубых, с подковками, сапогах, преспокойно зашагал в Ионвиль.
Когда он вошел в кухню к Бовари, Эмма и Фелисите раскладывали на столе белье.
– Вот, – сказал посыльный, – это вам от моего хозяина.
У Эммы дрогнуло сердце. Ища в карманах мелочь, она растерянно смотрела на крестьянина, а тот с недоумением глядел на нее – он никак не мог понять, чем может взволновать человека такой подарок.
Наконец он ушел.
Фелисите оставалась на кухне.