Ну кто бы мог подумать, что простое чихательное средство способно производить такие потрясения в организме четвероногого?
Чрезвычайно любопытно, не правда ли?
– Да, – не слушая, отозвался Шарль.
– Это доказывает, – с добродушно-самодовольной улыбкой снова заговорил фармацевт, – что нервные явления многообразны.
А что касается вашей супруги, то, признаюсь, я всегда считал, что у нее повышенная чувствительность.
И я бы на вашем месте, дорогой друг, не стал применять к ней ни одного из новых хваленых средств, – болезнь они не убивают, а на темпераменте сказываются губительно.
Нет, нет, долой бесполезные медикаменты!
Режим – это все! Побольше болеутоляющих, мягчительных, успокоительных!
А вы не находите, что, может быть, следует поразить ее воображение?
– Чем?
Как? – спросил Бовари.
– Вот в этом-то и весь вопрос!
Вопрос действительно сложный!
That is the question , как было написано в последнем номере газеты.
Но тут Эмма очнулась.
– Письмо! Письмо! – закричала она.
Шарль и Оме решили, что это бред. В полночь Эмма и правда начала бредить.
Стало ясно, что у нее воспаление мозга.
Сорок три дня Шарль не отходил от Эммы.
Он забросил своих пациентов, не ложился спать, он только и делал, что щупал ей пульс, ставил горчичники и холодные компрессы.
Он гонял Жюстена за льдом в Невшатель; лед по дороге таял; Шарль посылал Жюстена обратно.
Он пригласил на консультацию г-на Каниве, вызвал из Руана своего учителя, доктора Ларивьера. Он был в полном отчаянии.
В состоянии Эммы его особенно пугал упадок сил. Она не произносила ни слова, она ничего не слышала. Казалось, она совсем не страдает; она словно отдыхала и душой и телом после всех треволнений.
И вот в середине октября она уже могла сидеть в постели, опершись на подушки.
Когда она съела первый ломтик хлеба с вареньем, Шарль разрыдался.
Силы возвращались к ней. Днем она на несколько часов вставала, а как-то раз, когда дело явно пошло на поправку, Шарль попробовал погулять с ней по саду.
Песок на дорожках был сплошь усыпан палым листом. Эмма шла медленно, шаркая туфлями, всей тяжестью опираясь на Шарля, шла и улыбалась.
Так они добрели до конца сада – дальше начинался обрыв.
Эмма с трудом подняла голову и из-под ладони посмотрела вокруг.
Ей было видно далеко-далеко, но на всем этом пустынном просторе глаз различал лишь дымившиеся костры – это жгли траву на холмах.
– Ты устанешь, моя родная, – сказал Шарль.
Он осторожно подвел ее к беседке.
– Сядь на скамейку – здесь тебе будет хорошо.
– Нет, нет! Не хочу туда, не хочу! – упавшим голосом проговорила Эмма.
У нее закружилась голова. А вечером Эмма снова слегла в постель. Но только теперь болезнь ее с трудом поддавалась определению – слишком разнообразны были симптомы.
У Эммы болело то сердце, то грудь, то голова, то руки и ноги. Появилась рвота, и Шарль счел это первым признаком рака.
В довершение всего у бедного Шарля стало туго с деньгами.
XIV
Во-первых, Шарль не знал, чем он будет расплачиваться с г-ном Оме за лекарства. Как врач, он имел право не платить вовсе, и, однако, он краснел при одной мысли об этом долге.
Кроме того, бразды правления у них в доме перешли к кухарке, и хозяйственные расходы достигли ужасающих размеров; счета так и сыпались; поставщики ворчали; особенно донимал Шарля г-н Лере.
В самый разгар болезни Эммы он, воспользовавшись этим обстоятельством, чтобы увеличить счет, поспешил принести плащ, спальный мешок, два чемодана вместо одного и еще много разных вещей.
Как ни убеждал его Шарль, что все это ему не нужно, купец нагло отвечал, что вещи были ему заказаны и что обратно он их не возьмет. Г-жу Бовари беспокоить нельзя – ей это вредно. Как г-н Бовари хочет, а только он, Лере, товар не унесет и в случае чего докажет свои права в суде.
Шарль распорядился немедленно отослать ему вещи в магазин.
Фелисите позабыла. Шарля одолевали другие заботы. Словом, вещи так тут и остались.
Тогда г-н Лере предпринял еще одну попытку и мольбами и угрозами в конце концов вырвал у Бовари вексель сроком на полгода.
Но едва Шарль поставил свою подпись, как у него явилась смелая мысль – занять у г-на Лере тысячу франков.
С нерешительным видом он задал торгашу вопрос, где бы ему раздобыть такую сумму сроком на один год и под любые проценты.
Лере сбегал к себе в лавку, принес деньги и продиктовал еще один вексель, согласно которому Бовари брал на себя обязательство уплатить к 1 сентября будущего года тысячу семьдесят франков, что составляло вместе с проставленными в первом векселе ста восемьюдесятью тысячу двести пятьдесят франков. Таким образом, дав деньги в рост из шести процентов, взяв четвертую часть всей суммы за комиссию и не менее трети всей суммы заработав на самих товарах, г-н Лере рассчитывал получить за год сто тридцать франков чистой прибыли.
И он еще надеялся, что этим дело не кончится: Бовари не сможет уплатить деньги в срок, он вынужден будет переписать векселя, и денежки г-на Лере, подкормившись у доктора, как на курорте, в один прекрасный день вернулся к хозяину такой солидной, такой кругленькой суммой, что их некуда будет девать.
Господин Лере вообще последнее время шел в гору.