– Вы же не станете отрицать, что эта книга не для молодых девушек. Я бы, например, был не в восторге, если б моя Аталия...
– Да ведь Библию рекомендуют протестанты, а не мы! – выйдя из терпения, воскликнул аббат.
– Не все ли равно? – возразил Оме. – Я не могу примириться с мыслью, что в наш просвещенный век находятся люди, которые все еще восстают против такого вида умственного отдыха, хотя это отдых безвредный, более того – здоровый и в нравственном и даже в физическом смысле. Не правда ли, доктор?
– Да, конечно, – как-то неопределенно ответил лекарь; то ли он, думая так же, как и Оме, не хотел обижать Бурнизьена, то ли он вообще никогда об этом не думал.
Разговор, собственно, был кончен, но фармацевт не удержался и нанес противнику последний удар:
– Я знал священников, которые переодевались в светское платье и ходили смотреть, как дрыгают ногами танцовщицы.
– А, будет вам! – возмутился аббат.
– Нет, я знал! – повторил Оме и еще раз произнес с расстановкой: – Нет – я – знал!
– Что ж, это с их стороны нехорошо, – заключил Бурнизьен: по-видимому, он твердо решил снести все.
– Да за ними, черт их побери, еще и не такие грешки водятся! – воскликнул аптекарь.
– Милостивый государь!.. Священник метнул при этом на фармацевта такой злобный взгляд, что тот струсил.
– Я хотел сказать, – совсем другим тоном заговорил Оме, – что нет более надежного средства привлечь сердца к религии, чем терпимость.
– А, вот это верно, вот это верно! – согласился добродушный аббат и опять сел на свое место.
Но он не просидел и трех минут.
Когда он ушел, г-н Оме сказал лекарю:
– Это называется – жаркая схватка!
Что, здорово я его поддел?.. Одним словом, послушайтесь вы моего совета, повезите госпожу Бовари на спектакль, хоть раз в жизни позлите вы этих ворон, черт бы их подрал!
Если б меня кто-нибудь заменил, я бы поехал с вами.
Но торопитесь!
Лагарди дает только одно представление. У него ангажемент в Англию – ему там будут платить большие деньги.
Говорят, это такой хапуга! Золото лопатой загребает! Всюду возит с собой трех любовниц и повара!
Все великие артисты жгут свечу с обоих концов. Они должны вести беспутный образ жизни – это подхлестывает их фантазию.
А умирают они в богадельне – в молодости им не приходит на ум, что надо копить про черный день.
Ну-с, приятного аппетита!
До завтра!
Мысль о спектакле засела в голове у Шарля. Он сейчас же заговорил об этом с женой, но она сперва отказалась, сославшись на то, что это утомительно, хлопотно, дорого. Шарль, против обыкновения, уперся, – он был уверен, что театр принесет ей пользу.
Он полагал, что у нее нет серьезных причин для того, чтобы не ехать: мать недавно прислала им триста франков, на что он никак не рассчитывал, текущие долги составляли не очень значительную сумму, а до уплаты по векселям г-ну Лере было еще так далеко, что не стоило об этом и думать.
Решив, что Эмма не хочет ехать из деликатности, Шарль донял ее своими приставаниями, и в конце концов она согласилась. На другой день в восемь утра они отбыли в
«Ласточке».
Аптекаря ничто не удерживало в Ионвиле, но он считал своим долгом не покидать поста; выйдя проводить супругов Бовари, он тяжело вздохнул.
– Ну, добрый путь, счастливые смертные! – воскликнул Оме и, обратив внимание на платье Эммы – голубое, шелковое, с четырьмя воланами, – заметил: – Вы сегодня обворожительны.
Вы будете иметь бешеный успел в Руане!
Дилижанс остановился на площади Бовуазин, у заезжего двора «Красный крест».
На окраине любого провинциального города вы можете видеть такую же точно гостиницу: конюшни в таком добром старом трактире бывают просторные, номера – тесные, на дворе под забрызганными грязью колясками коммивояжеров подбирают овес куры, в деревянной подгнившей галерее зимними ночами потрескивают от мороза бревна; здесь всегда людно, шумно, стены ломятся от снеди, черные столы залиты кофе с коньяком, влажные скатерти – все в пятнах от дешевого красного вина, толстые оконные стекла засижены мухами; здесь со стороны улицы – кофейная, а на задворках – огород, и здесь всегда пахнет деревней, как от вырядившихся по-городски батраков.
Шарль сейчас же помчался за билетами.
Он долго путал литерные ложи с галеркой, кресла партера с креслами ложи, подробно расспрашивал, ничего не понимал, когда ему объясняли, обегал всех, начиная с контролера и кончая директором, вернулся на постоялый двор, опять пошел в кассу – и так несколько раз он измерил расстояние от театра до гостиницы.
Госпожа Бовари купила себе шляпу, перчатки, бутоньерку.
Г-н Бовари очень боялся опоздать к началу, и, не доев бульона, они подошли к театру, когда двери были еще заперты.
XV
Толпа, разделенная балюстрадами на равные части, жалась к стене.
На громадных афишах, развешанных по углам ближайших улиц, затейливо выведенные буквы слагались в одни и те же слова:
«Лючия де Ламермур»... Лагарди... Опера...»
День стоял погожий; было жарко; волосы слипались от пота; в воздухе мелькали носовые платки и вытирали красные лбы. Порою теплый ветер с реки чуть колыхал края тиковых навесов над дверями кабачков.
А немного дальше было уже легче дышать – освежала ледяная струя воздуха, насыщенная запахом сала, кожи и растительного масла.
То было дыхание улицы Шарет, застроенной большими темными складами, из которых выкатывали бочки.
Эмма, боясь оказаться в смешном положении, решила пройтись по набережной: всё лучше, чем стоять перед запертыми дверями театра. Шарль из предосторожности зажал билеты в кулак, а руку опустил в карман брюк и потом все время держал ее на животе.
Уже в вестибюле у Эммы сильно забилось сердце.
Толпа устремилась по другому фойе направо, а Эмма поднималась по лестнице в ложу первого яруса, и это невольно вызвало на ее лице тщеславную улыбку.
Ей, как ребенку, доставляло удовольствие дотрагиваться до широких, обитых материей дверей, она жадно дышала театральною пылью. Наконец она села на свое место в ложе и выпрямилась с непринужденностью герцогини.
Зал постепенно наполнялся. Зрители вынимали из футляров бинокли. Завзятые театралы еще издали узнавали друг друга и раскланивались.