– Барина нет, – объявил слуга.
Леон решил, что это добрый знак.
Он поднялся по лестнице.
Его появление ничуть не смутило Эмму; напротив, она извинилась, что забыла сказать, где они сняли номер.
– А я догадался! – воскликнул Леон.
– То есть как? Он ответил, что пошел наугад, что сюда его привело чутье.
Эмма заулыбалась – тогда Леон, поняв, что сказал глупость, тут же сочинил другую версию: целое утро он искал ее по всем гостиницам.
– Итак, вы решили остаться? – спросил он.
– Да, – ответила она, – и напрасно.
Нехорошо привыкать к недоступным удовольствиям, когда голова пухнет от забот...
– О, я вас понимаю!..
– Нет, вы этого понять не можете – вы не женщина!
Но ведь и у мужчин есть свои горести. Так, философствуя, втянулись они в беседу.
Эмма долго говорила о том, как мелки земные страсти, и о том, что сердце человека обречено на вечное одиночество.
Чтобы порисоваться, а быть может, наивно подражая своим любимым меланхолическим героям, молодой человек сказал, что его занятия ему опротивели.
Юриспруденцию он ненавидит, его влечет к себе другое поприще, а мать в каждом письме докучает ему своими наставлениями.
Они все яснее говорили о том, почему им так тяжело, и это растущее взаимодоверие действовало на них возбуждающе.
Но все же быть откровенными до конца они не решались – они старались найти такие слова, которые могли бы только навести на определенную мысль.
Эмма так и не сказала, что любила другого; Леон не признался, что позабыл ее.
Быть может, Леон теперь и не помнил об ужинах с масками после бала, а Эмма, конечно, не думала о том, как она утром бежала по траве на свидание в усадьбу своего любовника.
Уличный шум почти не долетал до них; в этом номерке, именно потому, что он был такой тесный, они чувствовали себя как-то особенно уединенно.
Эмма, в канифасовом пеньюаре, откинулась на спинку старого кресла, желтые обои сзади нее казались золотым фоном, в зеркале отражались ее волосы с белой полоской прямого пробора, из-под прядей выглядывали мочки ушей.
– Ах, простите! – сказала она. – Вам, верно, наскучили мои вечные жалобы!
– Да нет, что вы, что вы!
– Если б вы знали, о чем я всегда мечтала! – воскликнула Эмма, глядя в потолок своими прекрасными глазами, в которых вдруг заблестели слезинки.
– А я?
О, я столько выстрадал!
Я часто убегал из дому, ходил, бродил по набережной, старался оглушить себя шумом толпы и все никак не мог отделаться от наваждения.
На бульваре я видел у одного торговца эстампами итальянскую гравюру с изображением Музы.
Муза в тунике, с незабудками в распущенных волосах, глядит на луну.
Какая-то сила неудержимо влекла меня к ней. Я часами простаивал перед этой гравюрой.
Муза была чуть-чуть похожа на вас, – дрогнувшим голосом добавил Леон.
Эмма, чувствуя, как губы у нее невольно складываются в улыбку, отвернулась.
– Я часто писал вам письма и тут же их рвал, – снова заговорил Леон.
Она молчала.
– Я мечтал: а вдруг вы приедете в Париж!
На улицах мне часто казалось, что я вижу вас. Я бегал за всеми фиакрами, в которых мелькал кончик шали, кончик вуалетки, похожей на вашу...
Эмма, видимо, решила не прерывать его.
Скрестив руки и опустив голову, она рассматривала банты своих атласных туфелек, и пальцы ее ног по временам шевелились.
Наконец она вздохнула.
– А все же нет ничего печальнее моей участи: моя жизнь никому не нужна.
Если бы от наших страданий кому-нибудь было легче, то мы бы, по крайней мере, утешались мыслью о том, что мы жертвуем собой ради других.
Леон стал превозносить добродетель, долг и безмолвное самоотречение, оказывается, он тоже ощущал неодолимую потребность в самопожертвовании, но не мог удовлетворить ее.
– Мне очень хочется быть сестрой милосердия, – сказала она.
– Увы! – воскликнул Леон. – У мужчин такого святого призвания нет. Я не вижу для себя занятия... пожалуй, кроме медицины...
Едва заметно пожав плечами, Эмма стала рассказывать о своей болезни: ведь она чуть не умерла!
Как жаль!
Смерть прекратила бы ее страдания.
Леон поспешил признаться, что он тоже мечтает только о покое могилы. Однажды вечером ему будто бы даже вздумалось составить завещание, и в этом завещании он просил, чтобы к нему в гроб положили тот прелестный коврик с бархатной каемкой, который ему когда-то подарила Эмма.
Обоим в самом деле хотелось быть такими, какими они себя изображали: оба создали себе идеал и к этому идеалу подтягивали свое прошлое.