У левых дверей на середине притвора под «Пляшущей Мариам» стоял в шляпе с султаном, при шпаге и с булавой, величественный, словно кардинал, и весь сверкающий, как дароносица, привратник.
Он шагнул навстречу Леону и с той приторно-ласковой улыбкой, какая появляется у церковнослужителей, когда они обращаются к детям, спросил:
– Вы, сударь, наверно, приезжий?
Желаете осмотреть достопримечательности нашего храма?
– Нет, – ответил Леон.
Он обошел боковые приделы.
Потом вышел на паперть.
Эммы не было видно.
Тогда он поднялся на хоры.
В чашах со святой водой отражался неф вместе с нижней частью стрельчатых сводов и кусочками цветных стекол.
Отражение росписи разбивалось о мраморные края чаш, а дальше пестрым ковром ложилось на плиты пола.
От трех раскрытых дверей тянулись три огромные полосы света.
Время от времени в глубине храма проходил ризничий и, как это делают богомольные люди, когда торопятся, как-то боком опускался на колени напротив престола.
Хрустальные люстры висели неподвижно.
На хорах горела серебряная лампада. Порой из боковых приделов, откуда-то из темных углов, доносилось как бы дуновение вздоха, и вслед за тем стук опускающейся решетки гулко отдавался под высокими сводами.
Леон чинно прохаживался у самых стен.
Никогда еще жизнь так не улыбалась ему, как сейчас.
Вот-вот, украдкой ловя провожающие ее взгляды, взволнованная, очаровательная, войдет она, и он увидит ее золотую лорнетку, платье с воланами, прелестные ботинки, она предстанет перед ним во всем своем многообразном, чисто женском изяществе, которое ему еще внове, со всем невыразимым обаянием уступающей добродетели.
Вся церковь расположится вокруг нее громадным будуаром; своды наклонятся, чтобы под их сенью она могла исповедаться в своей любви; цветные стекла засверкают еще ярче и осветят ее лицо; кадильницы будут гореть для того, чтобы она появилась, как ангел, в благовонном дыму.
Но она все не шла.
Он сел на стул, и взгляд его уперся в синий витраж, на котором были изображены рыбаки с корзинами.
Он долго, пристально разглядывал его, считал чешуйки на рыбах, пуговицы на одежде, а мысль его блуждала в поисках Эммы.
Привратник стоял поодаль и в глубине души злобствовал на этого субъекта за то, что тот смеет без него осматривать собор.
Он считал, что Леон ведет себя непозволительно, что это в своем роде воровство, почти святотатство.
Но вот по плитам зашуршал шелк, мелькнули поля шляпки и черная накидка... Она!
Леон вскочил и побежал навстречу.
Эмма была бледна.
Она шла быстро.
– Прочтите!.. – сказала Эмма, протягивая ему листок бумаги. – Ах нет, не надо!
Она отдернула руку, пошла в придел во имя Божьей Матери и, опустившись на колени подле стула, начала молиться.
Сначала эта ханжеская причуда возмутила молодого человека, затем он нашел своеобразную прелесть в том, что Эмма, точно андалузская маркиза, явившись на свидание, вся ушла в молитву, но это, видимо, затягивалось, и Леон скоро соскучился.
Эмма молилась, или, вернее, старалась молиться; она надеялась, что вот сейчас ее осенит, и она примет решение.
Уповая на помощь свыше, она точно впитывала глазами блеск дарохранительницы, вбирала в себя аромат белых ночных красавиц, распустившихся в больших вазах, и прислушивалась к тишине храма, но эта тишина лишь усиливала ее сердечную тревогу.
Наконец она встала с колен, и оба двинулись к выходу, как вдруг к ним подскочил привратник и спросил:
– Вы, сударыня, наверно, приезжая?
Желаете осмотреть достопримечательности нашего храма?
– Нет! Нет! – крикнул Леон.
– Отчего же? – возразила Эмма.
Всей своей шаткой добродетелью она цеплялась за Деву Марию, за скульптуры, за могильные плиты, за малейший предлог.
Вознамерившись показать «все по порядку», привратник вывел их на паперть и показал булавой на выложенный из черных каменных плит большой круг, лишенный каких бы то ни было надписей и украшений.
– Вот это окружность замечательного амбуазского колокола, – торжественно начал привратник. – Он весил тысячу пудов.
Равного ему не было во всей Европе.
Мастер, который его отлил, умер от радости...
– Идемте! – прервал его Леон.
Привратник пошел дальше. Вступив в придел Божьей Матери, он сделал широкий, всеохватывающий, приглашающий любоваться жест и с гордостью сельского хозяина, показывающего фруктовый сад, опять начал объяснять:
– Под этой грубой плитой покоятся останки Пьера де Брезе, сеньора де ла Варен и де Брисак, великого маршала Пуату и нормандского губернатора, павшего в бою при Монлери шестнадцатого июля тысяча четыреста шестьдесят пятого года.
Леон кусал губы и переступал с ноги на ногу.
– Направо вы видите закованного в латы рыцаря на вздыбленном коне – это его внук, Луи де Брезе, сеньор де Бреваль и де Моншове, граф де Молеврие, барон де Мони, камергер двора, ордена кавалер и тоже нормандский губернатор, скончавшийся, как удостоверяет надпись, в воскресенье двадцать третьего июля тысяча пятьсот тридцать первого года. Выше человек, готовый сойти в могилу, – это тоже он.
Невозможно лучше изобразить небытие, – как ваше мнение?
Госпожа Бовари приставила к глазам лорнет.