– Да успокойся! – говорила г-жа Оме.
Аталия тянула его за полы сюртука:
– Папа! Папа!
– А, черт! Оставьте вы меня, оставьте! – не унимался аптекарь. – Ты бы лучше лавочником заделался, честное слово!
Ну что ж, круши все подряд! Ломай! Бей! Выпусти пиявок! Сожги алтею! Маринуй огурцы в склянках! Разорви бинты!
– Вы меня... – начала было Эмма.
– Сейчас!..
Знаешь, чем ты рисковал?..
Ты ничего не заметил в левом углу, на третьей полке?
Говори, отвечай, изреки что-нибудь!
– Нне... не знаю, – пролепетал подросток.
– Ах, ты не знаешь!
Ну, а я знаю!
Ты видел банку синего стекла, залитую желтым воском, банку с белым порошком, на которой я своей рукой написал
«Опасно!»?
Ты знаешь, что в ней?
Мышьяк!
А ты до него дотронулся!
Ты взял таз, который стоял рядом!
– Мышьяк? Рядом? – всплеснув руками, воскликнула г-жа Оме. – Да ты всех нас мог отравить!
Тут все дети заревели в голос, как будто они уже почувствовали дикую боль в животе.
– Или отравить больного! – продолжал аптекарь. – Ты что же, хотел, чтобы я попал на скамью подсудимых?
Чтобы меня повлекли на эшафот?
Разве тебе не известно, какую осторожность я соблюдаю в хранении товаров, несмотря на свой колоссальный опыт?
Мне становится страшно при одной мысли о том, какая на мне лежит ответственность! Правительство нас преследует, а действующее у нас нелепое законодательство висит у нас над головой, как дамоклов меч!
Эмма уже не спрашивала, зачем ее звали, а фармацевт, задыхаясь от волнения, все вопил:
– Вот как ты нам платишь за нашу доброту!
Вот как ты благодаришь меня за мою истинно отеческую заботу!
Если б не я, где бы ты был?
Что бы ты собой представлял?
Кто тебя кормит, воспитывает, одевает, кто делает все для того, чтобы со временем ты мог занять почетное место в обществе?
Но для этого надо трудиться до кровавого пота, как говорят – не покладая рук.
Fabricando fit bafer, age quod agis .
От злости он перешел на латынь.
Он бы заговорил и по-китайски и по-гренландски, если б только знал эти языки. Он находился в таком состоянии, когда душа бессознательно раскрывается до самого дна – так в бурю океан взметает и прибрежные водоросли, и песок своих пучин.
– Я страшно жалею, что взял тебя на воспитание! – бушевал фармацевт. – Вырос в грязи да в бедности – там бы и коптел!
Из тебя только пастух и выйдет.
К наукам ты не способен!
Ты этикетку-то путем не наклеишь!
А живешь у меня на всем готовеньком, как сыр в масле катаешься!
Наконец Эмма обратилась к г-же Оме:
– Вы меня звали...
– Ах, боже мой! – с печальным видом прервала ее добрая женщина. – Уж и не знаю, как вам сказать...
Такое несчастье!
Она не договорила. Аптекарь все еще метал громы и молнии: – Вычисти!
Вымой!
Унеси!
Да ну, скорей же!
С этими словами он так тряхнул Жюстена, что у того выпала из кармана книжка.
Мальчик нагнулся. Фармацевт опередил его, поднял книгу и, взглянув, выпучил глаза и разинул рот.