Она ломала себе голову: неужели он что-то подозревает?
– В конце концов мы с ним столковались, – снова заговорил он. – Я и сейчас пришел предложить ему полюбовную сделку.
Он имел в виду переписку векселя.
А там, как господину Бовари будет угодно. Ему самому не стоит беспокоиться, у него и так голова кругом идет.
– Всего лучше, если б он поручил это кому-нибудь другому – ну хоть вам, например.
Пусть он только напишет доверенность, а уж мы с вами сумеем обделать делишки...
Эмма не понимала.
Лере замолчал.
Потом он заговорил о своей торговле и вдруг заявил, что Эмма непременно должна что-нибудь у него взять.
Он пришлет ей двенадцать метров черного барежа на платье.
– То, что на вас, хорошо для дома. А вам нужно платье для визитов.
Я это понял с первого взгляда.
Глаз у меня наметанный.
Материю он не прислал, а принес сам.
Некоторое время спустя пришел еще раз, чтобы получше отмерить. А потом стал заглядывать под разными предлогами, и каждый раз был обходителен, предупредителен, раболепствовал, как сказал бы Оме, и не упускал случая шепнуть Эмме несколько слов насчет доверенности.
Про вексель он молчал. Эмма тоже о нем не вспоминала.
Еще когда она только начала выздоравливать, Шарль как-то ей на это намекнул, но Эмму одолевали в ту пору мрачные думы, и намеки Шарля мгновенно вылетели у нее из головы.
Вообще она предпочитала пока не заводить разговора о деньгах.
Свекровь была этим удивлена и приписывала такую перемену тем религиозным настроениям, которые появились у Эммы во время болезни.
Но как только свекровь уехала, Эмма поразила Бовари своей практичностью.
Она предлагала ему то навести справки, то проверить закладные, то прикинуть, что выгоднее: продать именно с публичного торга или же не продавать, но взять на себя долги.
Она кстати и некстати употребляла специальные выражения, произносила громкие фразы о том, что в денежных делах надо быть особенно аккуратным, что надо все предвидеть, что надо думать о будущем, находила все новые и новые трудности, связанные со вступлением в права наследия, и в конце концов показала Шарлю образец общей доверенности на «распоряжение и управление всеми делами, производство займов, выдачу и передачу векселей, уплату любых сумм и т. д.».
Уроки г-на Лере пошли ей на пользу.
Шарль с наивным видом спросил, кто ей дал эту бумагу.
– Гильомен, – ответила Эмма и, глазом не моргнув, добавила: – Я ему не доверяю.
Вообще нотариусов не хвалят.
Надо бы посоветоваться... Но мы знакомы только... Нет, не с кем!
– Разве что с Леоном... – подумав, проговорил Шарль.
Можно было бы написать ему, да уж очень это сложно.
Эмма сказала, что она сама съездит в Руан. Шарль поблагодарил, но не согласился.
Она стояла на своем.
После взаимных учтивостей Эмма сделала вид, что сердится не на шутку. – Оставь, пожалуйста, я все равно поеду! – заявила она.
– Какая ты милая! – сказал Шарль и поцеловал ее в лоб.
На другой же день Эмма, воспользовавшись услугами
«Ласточки», отправилась в Руан советоваться с Леоном. Пробыла она там три дня.
III
Это были наполненные, упоительные, чудные дни – настоящий медовый месяц.
Эмма и Леон жили в гостинице «Булонь», на набережной: закрытые ставни, запертые двери, цветы на полу, сироп со льдом по утрам...
Перед вечером они брали крытую лодку и уезжали обедать на остров.
То был час, когда в доках по корпусам судов стучали молотки конопатчиков.
Меж деревьев клубился дым от вара, а по воде плыли похожие на листы флорентийской бронзы большие жирные пятна, неравномерно колыхавшиеся в багряном свете заката.
Лодка двигалась вниз по течению, задевая верхом длинные, наклонно спускавшиеся канаты причаленных баркасов.
Городской шум, в котором можно было различить скрип телег, голоса, тявканье собак на палубах, постепенно удалялся.
Эмма развязывала ленты шляпки, и вскоре лодка приставала к острову.
На дверях ресторанчика сохли рыбачьи сети, почерневшие от воды. Эмма и Леон усаживались в одной из комнат нижнего этажа, заказывали жареную корюшку, сливки, вишни.
Потом валялись на траве, целовались под тополями. Здесь они, кажется, могли бы жить вечно, как два Робинзона, – им было так хорошо вдвоем, что они в целом мире не могли себе представить ничего прекраснее этого островка.
Не в первый раз видели они деревья, голубое небо, траву, слышали, как плещут волны и как шелестят листья от ветра, но прежде они ничего этого по замечали; до сих пор природа для них как бы не существовала; вернее, они стали ценить ее красоту лишь после того, как были утолены их желания.
С наступлением темноты они возвращались в город.
Лодка долго плыла мимо острова.
Окутанные сумраком, они сидели в глубине и молчали.