В железных уключинах, усиливая ощущение тишины, мерно, будто ход метронома, постукивали четырехугольные весла, а сзади, под неподвижным рулем, все время журчала вода.
Как-то раз показалась луна. Эмма и Леон не преминули сказать несколько подходящих к случаю фраз о том, какое это печальное и поэтичное светило.
Эмма даже запела:
Ты помнишь, плыли мы ночной порой...
Ее слабый, но приятный голос тонул в шуме волн. Переливы его, точно бьющие крыльями птицы, пролетали мимо Леона, и ветер относил их вдаль.
Озаренная луной, светившей в раскрытое оконце, Эмма сидела напротив Леона, прислонившись к перегородке.
Черное платье, расходившееся книзу веером, делало ее тоньше и выше.
Голову она запрокинула, руки сложила, глаза обратила к небу.
Порою тень прибрежных ракит закрывала ее всю, а затем, вновь облитая лунным светом, она, точно призрак, выступала из мрака.
На дне лодки около Эммы Леон подобрал пунцовую шелковую ленту.
Лодочник долго рассматривал ее и наконец сказал:
– Я на днях катал целую компанию – наверно, кто-нибудь из них и обронил.
Такие всё озорники подобрались – что господа, что дамы, приехали с пирожными, с шампанским, с музыкой, и пошла потеха!
Особенно один, высокий, красивый, с усиками – такой шутник!
Они всё к нему:
«Расскажи да расскажи нам что-нибудь!..» Как же это они его называли?.. Не то Адольф, не то Додольф...
Эмма вздрогнула.
– Ты не простудилась? – придвигаясь ближе, спросил Леон.
– Не беспокойся!
Ночь прохладная, – наверно, от этого.
– И, по всему видать, женскому полу он спуску не дает, – должно быть, полагая, что невежливо обрывать разговор, тихо добавил старый моряк.
Затем он поплевал себе на руки и опять налег на весла.
И все же настал час разлуки!
Расставаться им было нелегко.
Условились, что Леон будет писать на имя тетушки Роле. Эмма дала ему совет относительно двойных конвертов и обнаружила при этом такое знание дела, что Леон не мог не подивиться ее хитроумию в сердечных делах.
– Так ты говоришь, там все в порядке? – поцеловав его в последний раз, спросила она.
– Да, конечно!
«Что ей далась эта доверенность?» – немного погодя, шагая по улице один, подумал Леон.
IV
Скоро Леон стал подчеркивать перед товарищами свое превосходство; он избегал теперь их общества и запустил дела.
Он ждал писем от Эммы, читал и перечитывал их. Писал ей.
Воскрешал ее образ всеми силами страсти и воспоминаний.
Разлука не уменьшила жажды видеть ее – напротив, только усилила, и вот однажды, в субботу утром, он удрал из конторы.
Увидев с горы долину, колокольню и вертящийся на ней жестяной флажок флюгера, он ощутил в себе то смешанное чувство удовлетворения, утоленного честолюбия и эгоистического умиления, которое, вероятно, испытывает миллионер, когда возвращается в родную деревню.
Он обошел ее дом.
В кухне горел огонь.
Он стал на часах: не мелькнет ли за занавесками ее тень? Но тень так и не показалась.
Тетушка Лефрансуа при виде его начала ахать и охать, нашла, что он «еще подрос и похудел»; Артемиза между тем нашла, что он «поздоровел и загорел».
По старой памяти он пообедал в маленькой зале, но на этот раз один, без податного инспектора: г-ну Бине «стало невмоготу» дожидаться «Ласточки», и обедал он теперь на целый час раньше, то есть ровно в пять, и все же постоянно ворчал, что «старая калоша запаздывает».
Наконец Леон набрался храбрости – он подошел к докторскому дому и постучал в дверь.
Г-жа Бовари сидела у себя в комнате и вышла только через четверть часа.
Г-н Бовари был, кажется, очень рад его видеть, но ни в тот вечер, ни на другой день не отлучился из дому.
Леон увиделся с Эммой наедине лишь поздно вечером, в проулке за садом, в том самом проулке, где она встречалась с другим!
Они разговаривали под грозой, при блеске молний, прикрываясь зонтом.
Расставаться им было нестерпимо больно.
– Лучше смерть! – ломая руки и горько плача, говорила Эмма. – Прощай!.. Прощай!..
Когда-то мы еще увидимся?..
Они разошлись было в разные стороны и снова бросились друг другу в объятия. И тут она ему обещала придумать какой-нибудь способ, какой-нибудь постоянный предлог встречаться без помех, по крайней мере, раз в неделю.
Эмма не сомневалась в успехе.
Да и вообще она бодро смотрела вперед.