Скоро у нее должны были появиться деньги.
Имея это в виду, она купила для своей комнаты две желтые занавески с широкой каймой, – как уверял г-н Лере, «по баснословно дешевой цене». Она мечтала о ковре – г-н Лере сказал, что это «совсем не так дорого», и с присущей ему любезностью взялся раздобыть его.
Теперь она уже никак не могла обойтись без его услуг.
Она посылала за ним по двадцать раз на день, и он, ни слова не говоря, бросал ради нее все дела.
Загадочно было еще одно обстоятельство: тетушка Роле ежедневно завтракала у г-жи Бовари, а иногда забегала к ней просто так.
В эту самую пору, то есть в начале зимы, Эмма начала увлекаться музыкой.
Однажды вечером ее игру слушал Шарль; она четыре раза подряд начинала одну и ту же вещь и всякий раз бросала в сердцах, а Шарль, не видя разницы, кричал:
– Браво!.. Превосходно!.. Что ж ты?
Играй, играй!
– Нет, я играю отвратительно!
Пальцы совсем не слушаются.
На другой день он попросил ее «сыграть что-нибудь».
– Если тебе это доставляет удовольствие, то пожалуйста!
Шарль вынужден был признать, что она несколько отстала.
Эмма сбивалась в счете, фальшивила, потом вдруг прекратила игру.
– Нет, ничего но выходит!
Мне бы надо брать уроки, да... – Эмма закусила губу. – Двадцать франков в месяц – это дорого! – добавила она.
– Да, правда, дороговато... – глупо ухмыляясь, проговорил Шарль. – А все-таки, по-моему, можно найти и дешевле. Иные малоизвестные музыканты не уступят знаменитостям.
– Попробуй, найди. – отозвалась Эмма.
На другой день, придя домой, Шарль с хитрым видом посмотрел на нее и наконец не выдержал.
– Экая же ты упрямая! – воскликнул он. – Сегодня я был в Барфешере.
И что ж ты думаешь? Госпожа Льежар мне сказала, что все три ее дочки – они учатся в монастыре Милосердия – берут уроки музыки по пятьдесят су, да еще у прекрасной учительницы!
Эмма только пожала плечами и больше уже не открывала инструмента.
Но, проходя мимо, она, если Бовари был тут, всякий раз вздыхала:
– Бедное мое фортепьяно!
При гостях Эмма непременно заводила разговор о том, что она вынуждена была забросить музыку.
Ей выражали сочувствие.
Как обидно! А ведь у нее такой талант!
Заговаривали об этом с Бовари.
Все его стыдили, особенно – фармацевт:
– Это ваша ошибка!
Врожденные способности надо развивать.
А кроме того, дорогой друг, примите во внимание, что если вы уговорите свою супругу заниматься музыкой, то тем самым вы сэкономите на музыкальном образовании вашей дочери!
Я лично считаю, что матери должны сами обучать детей.
Это идея Руссо; она все еще кажется слишком смелой, но я уверен, что когда-нибудь она восторжествует, как восторжествовало кормление материнским молоком и оспопрививание.
После этого Шарль опять вернулся к вопросу о музыке.
Эмма с горечью заметила, что лучше всего продать инструмент, хотя расстаться с милым фортепьяно, благодаря которому она столько раз тешила свое тщеславие, было для нее равносильно медленному самоубийству, умерщвлению какой-то части ее души.
– Ну так ты... время от времени бери уроки – это уж не бог весть как разорительно, – сказал Шарль.
– Толк бывает от постоянных занятий, – возразила она.
Так в конце концов она добилась от мужа позволения раз в неделю ездить в город на свиданье к любовнику.
Уже через месяц ей говорили, что она делает большие успехи.
V
Это бывало по четвергам.
Она вставала и одевалась неслышно, боясь разбудить Шарля, который мог выразить ей неудовольствие из-за того, что она слишком рано начинает собираться.
Затем ходила по комнате, смотрела в окно на площадь.
Бледный свет зари сквозил меж столбов, на которых держался рыночный навес; над закрытыми ставнями аптеки едва-едва проступали крупные буквы на вывеске.
Ровно в четверть восьмого Эмма шла к
«Золотому льву», и Артемиза, зевая, отворяла ей дверь.
Ради барыни она разгребала в печке подернувшийся пеплом жар. Потом г-жа Бовари оставалась на кухне одна.
Время от времени она выходила во двор.