Пропуская между пальцами два длинных листа бумаги, он пристально смотрел на нее.
Затем вынул из бумажника и разложил на столе четыре векселя на сумму в четыре тысячи франков каждый.
– Подпишите, а деньги возьмите себе, – сказал он.
У нее вырвался крик возмущения.
– Но ведь я же у вас не беру остатка, – нагло заявил г-н Лере. – Вы не находите, что это большая любезность с моей стороны?
Он взял перо и написал под счетом:
«Получено от г-жи Бовари четыре тысячи франков».
– Я не понимаю, что вас тут смущает. Через полгода вы получите все деньги за свою хибарку, а я проставил на последнем векселе более чем полугодовой срок.
Все эти сложные вычисления сбили г-жу Бовари с толку. В ушах у нее звенело, ей казалось, будто золото сыплется вокруг нее на пол.
В конце концов Лере объяснил ей, что в Руане у него есть приятель – банкир, некто Венсар, который учтет эти четыре векселя, а то, что останется после уплаты реального долга, он, Лере, вернет г-же Бовари.
Однако вместо двух тысяч франков он принес тысячу восемьсот: дело в том, что его друг Венсар удержал «законно следуемые» двести франков за комиссию и за учет.
Затем г-н Лере с небрежным видом попросил расписку:
– Сами понимаете... коммерция – это такое дело... все может случиться.
И дату, пожалуйста, дату!
Перед Эммой сразу открылась широкая перспектива осуществления своих прихотей.
У нее, впрочем, хватило благоразумия отложить тысячу экю, и эти деньги она уплатила в срок по первым трем векселям, но четвертый якобы случайно свалился на голову Шарля как раз в четверг, и Шарль в полном недоумении стал терпеливо ждать, когда вернется жена и все ему растолкует.
Да, правда, она ничего ему не сказала про этот вексель, но ей просто не хотелось путать его в домашние дрязги. Она села к нему на колени, ласкалась, ворковала, долго перечисляла необходимые вещи, которые ей пришлось взять в долг.
– Если принять во внимание, сколько я всего накупила, то выйдет совсем не так дорого.
Шарль с горя обратился все к тому же Лере, и торгаш обещал все уладить, если только господин доктор выдаст ему два векселя, в том числе один на сумму в семьсот франков сроком на три месяца.
В поисках выхода из положения Шарль написал матери отчаянное письмо.
Г-жа Бовари-мать, не долго думая, приехала сама. На вопрос Эммы, удалось ли Шарлю уломать ее, Шарль ответил:
– Да, но только она требует, чтобы ей показали счет.
На другое утро Эмма чуть свет побежала к г-ну Лере и попросила его выписать другой счет – не больше чем на тысячу франков. Показать счет на четыре тысячи было равносильно признанию в том, что две трети этой суммы уже выплачены, следовательно – открыть продажу дома, а между тем торговец хранил эту сделку в такой строгой тайне, что про нее узнали много позднее.
Хотя на все товары были проставлены очень низкие цены, г-жа Бовари-мать нашла, что расходы непомерно велики.
– Неужели нельзя было обойтись без ковра?
Для чего менять обивку на креслах?
В мои времена полагалось только одно кресло – для пожилых людей. По крайней мере, так было заведено у моей матери, а она была, смею вас уверить, женщина порядочная.
За богачами все равно не угонишься!
Будете транжирить, так вам никаких денег не хватит!
Я бы постыдилась так себя баловать, как вы, а ведь я старуха, за мной нужен уход...
Вам только бы рядиться, только бы пыль в глаза пускать!
Ведь это что ж такое: шелк на подкладку по два франка... когда есть отличный жаконет по десяти, даже по восьми су!
– Довольно, сударыня, довольно!.. – раскинувшись на козетке, изо всех сил сдерживаясь, говорила Эмма.
Но свекровь продолжала отчитывать ее; она предсказывала, что Шарль с Эммой кончат свои дни в богадельне.
Впрочем, Шарль сам виноват.
Хорошо еще, что он обещал уничтожить доверенность...
– То есть как уничтожить?
– Он мне поклялся, – заявила почтенная дама.
Эмма открыла окно и позвала Шарля. Бедняга принужден был сознаться, что мать вырвала у него это обещание.
Эмма убежала, но сейчас же вернулась и с величественным видом протянула свекрови плотный лист бумаги.
– Благодарю вас, – сказала старуха и бросила доверенность в огонь. Эмма засмеялась резким, громким, неудержимым смехом: у нее начался нервный припадок.
– Ах ты, господи! – воскликнул Шарль. – Ты тоже не права!
Зачем ты устраиваешь ей сцены?..
Мать, пожав плечами, заметила, что «все это фокусы».
Но Шарль первый раз в жизни взбунтовался и так горячо стал защищать жену, что мать решила немедленно уехать.
На другой день она и точно отправилась восвояси; когда же сын попытался удержать ее на пороге, она сказала:
– Нет, нет!
Ее ты любишь больше, чем меня, и так и надо, это в порядке вещей.
Тут уж ничего не поделаешь!
Поживем – увидим!..