Тогда я вспомнил, что мы сегодня утром пируем у вас, и вот я здесь.
Я голоден, накормите меня; мне скучно, развлеките меня.
– Это мой долг хозяина, дорогой друг, – сказал Альбер, звонком вызывая камердинера, между тем как Люсьен кончиком своей тросточки с золотым набалдашником, выложенным бирюзой, подкидывал развернутые газеты, – Жермен, рюмку хереса и бисквитов.
А пока, дорогой Люсьен, вот сигары, контрабандные, разумеется; советую вам попробовать их и предложить вашему министру продавать нам такие же вместо ореховых листьев, которые добрым гражданам приходится курить по его милости.
– Да, как бы не так! Как только они перестанут быть контрабандой, вы от них откажетесь и будете находить их отвратительными.
Впрочем, это не касается министерства внутренних дел, это по части министерства финансов; обратитесь к господину Юману, департамент косвенных налогов, коридор А, номер двадцать шесть.
– Вы меня поражаете своей осведомленностью, – сказал Альбер. – Но возьмите же сигару!
Люсьен закурил манилу от розовой свечи в позолоченном подсвечнике и откинулся на диван. – Какой вы счастливец, что вам нечего делать, – сказал он, – право, вы сами не сознаете своего счастья!
– А что бы вы делали, мой дорогой умиротворитель королевства, если бы вам нечего было делать? – с легкой иронией возразил Морсер. – Вы – личный секретарь министра, замешанный одновременно во все хитросплетения большой европейской политики и в мельчайшие парижские интриги. Вы защищаете королей и, что еще приятнее, королев, учреждаете партии, руководите выборами, у себя в кабинете, при помощи пера и телеграфа, достигаете большего, чем Наполеон на полях сражений своей шпагой и своими победами. Вы – обладатель двадцати пяти тысяч ливров годового дохода, не считая жалованья, владелец лошади, за которую Шато-Рено предлагал вам четыреста луидоров и которую вы ему не уступили. К вашим услугам портной, не испортивший вам ни одной пары панталон. Опера, Жокей-клуб и театр Варьете – и при всем том вам нечем развлечься?
Ну что ж, так я сумею развлечь вас.
– Чем же это?
– Новым знакомством.
– С мужчиной или с женщиной?
– С мужчиной.
– Я и без того их знаю много.
– Но такого вы не знаете.
– Откуда же он? С конца света?
– Быть может, еще того дальше.
– Черт возьми!
Надеюсь, не он должен привезти ваш завтрак?
– Нет, будьте спокойны; завтрак готовят здесь, в доме.
Да вы, я вижу, голодны?
– Да, сознаюсь, как это ни унизительно.
Но я вчера обедал у господина де Вильфора; а заметили вы, что у этих судейских всегда плохо кормят?
Можно подумать, что их мучат угрызения совести.
– Браните, браните чужие обеды, а как едят у ваших министров?
– Да, но мы по крайней мере приглашаем порядочных людей, и если бы нам не нужно было угощать благомыслящих и голосующих за нас плебеев, то мы пуще смерти боялись бы обедать дома, смею вас уверить.
– В таком случае выпейте еще рюмку хереса и возьмите бисквит.
– С удовольствием, ваше испанское вино превосходно; вы видите, как мы были правы, водворяя мир в этой стране.
– Да, но как же дон Карлос?
– Ну что ж! Дон Карлос будет пить бордо, а через десять лет мы повенчаем его сына с маленькой королевой.
– За что вы получите Золотое Руно, если к тому времени еще будете служить.
– Я вижу, Альбер, вы сегодня решили кормить меня суетными разговорами.
– Что ж, согласитесь, это лучше всего забавляет желудок. Но я слышу голос Бошана; вы с ним поспорите, и это вас отвлечет.
– О чем же спорить?
– О том, что пишут в газетах.
– Да разве я читаю газеты? – презрительно произнес Люсьен.
– Тем больше оснований спорить.
– Господин Бошан! – доложил камердинер.
– Входите, входите, грозное перо! – сказал Альбер, вставая и идя навстречу новому гостю. – Вот Дебрэ говорит, что не терпит вас, хотя, по его словам, и не читает ваших статей.
– Он совершенно прав, – отвечал Бошан, – я тоже браню его, хоть и не знаю, что он делает.
Здравствуйте, командор.
– А, вы уже знаете? – сказал личный секретарь министра, улыбаясь и пожимая журналисту руку.
– Еще бы!
– А что говорят об этом в свете?
– В каком свете? В лето от рождества Христова тысяча восемьсот тридцать восьмое их много.
– В свете критико-политическом, где вы – один из львов.
– Говорят, что это вполне заслуженно и что вы сеете достаточно красного, чтобы выросло немножко голубого.
– Недурно сказано, – заметил Люсьен. – Почему вы не наш, дорогой Бошан?
С вашим умом вы в три-четыре года сделали бы карьеру.