Притом же не тревожьтесь, друг мой; камера, которую я покидаю, не останется долго пустой; другой несчастный узник заступит мое место. Этому другому вы явитесь, как ангел-избавитель.
Он, может быть, будет молод, силен и терпелив, как вы, он сумеет помочь вам бежать, между тем как я только мешал вам.
Вы уже не будете прикованы к полутрупу, парализующему все ваши движения.
Положительно, бог наконец вспомнил о вас; он дает вам больше, чем отнимает, и мне давно пора умереть.
В ответ Эдмон только сложил руки и воскликнул:
– Друг мой, замолчите, умоляю вас! Потом, оправившись от внезапного удара и вернув себе твердость духа, которой слова старика лишили его, он воскликнул:
– Я спас вас однажды, спасу и в другой раз!
Он приподнял ножку кровати и достал оттуда склянку, еще на одну треть наполненную красным настоем.
– Смотрите, – сказал он, – вот он – спасительный напиток!
Скорей, скорей скажите мне, что надо делать. Дайте мне указания!
Говорите, мой друг, я слушаю.
– Надежды нет, – отвечал Фариа, качая головой, – но все равно: богу угодно, чтобы человек, которого он создал и в сердце которого он вложил столь сильную любовь к жизни, делал все возможное для сохранения этого существования, порой столь тягостного, но неизменно столь драгоценного.
– Да, да, – воскликнул Дантес, – я вас спасу!
– Пусть так!
Я уже холодею; я чувствую, что кровь приливает к голове; эта дрожь, от которой у меня стучат зубы и ноют кости, охватывает меня всего: через пять минут начнется припадок, через четверть часа я стану трупом.
– Боже! – вскричал Дантес в душевной муке.
– Поступите, как в первый раз, только не ждите так долго. Все мои жизненные силы уже истощены, и смерти, – продолжал он, показывая на свою руку и ногу, разбитые параличом, – остается только половина работы.
Влейте мне в рот двенадцать капель этой жидкости вместо десяти и, если вы увидите, что я не прихожу в себя, влейте все остальное.
Теперь помогите мне лечь, я больше не могу держаться на ногах.
Эдмон взял старика на руки и уложил на кровать.
– Друг мой, – сказал Фариа, – вы единственная отрада моей загубленной жизни, отрада, которую небо послало мне, хоть и поздно, но все же послало, – я благодарю его за этот неоценимый дар и, расставаясь с вами навеки, желаю вам всего того счастья и благополучия, которых вы достойны.
Сын мой, благословляю тебя!
Дантес упал на колени и приник головой к постели старика.
– Но прежде всего выслушайте внимательно, что я вам скажу в эти последние минуты: сокровище кардинала Спада существует.
По милости божьей для меня нет больше ни расстояний, ни препятствий.
Я вижу его отсюда в глубине второй пещеры; взоры мои проникают в недра земли и видят ослепительные богатства.
Если вам удастся бежать, то помните, что бедный аббат, которого все считали сумасшедшим, был вовсе не безумец.
Спешите на Монте-Кристо, овладейте нашим богатством, насладитесь им, вы довольно страдали.
Судорога оборвала речь старика.
Дантес поднял голову и увидел, что глаза аббата наливаются кровью.
Казалось, кровавая волна хлынула от груди к голове.
– Прощайте! Прощайте! – прошептал старик, схватив Эдмона за руку. – Прощайте!
– Нет! Нет! – воскликнул тот. – Не оставь нас, господи боже мой, спаси его!..
Помогите!.. Помогите!..
– Тише, тише! – пролепетал умирающий. – Молчите, а то нас разлучат, если вы меня спасете!
– Вы правы.
Будьте спокойны, я спасу вас!
Хоть вы очень страдаете, но, мне кажется, меньше, чем в первый раз.
– Вы ошибаетесь: я меньше страдаю потому, что во мне осталось меньше сил для страдания.
В ваши лета верят в жизнь, верить и надеяться – привилегия молодости. Но старость яснее видит смерть.
Вот она!.. Подходит!.. Кончено!.. В глазах темнеет!.. Рассудок мутится!..
Вашу руку, Дантес!..
Прощайте!..
Прощайте!.. – И, собрав остаток своих сил, он приподнялся в последний раз. – Монте-Кристо! – произнес он. – Помните – Монте-Кристо! – И упал на кровать.
Припадок был ужасен: сведенные судорогой члены, вздувшиеся веки, кровавая пена, бесчувственное тело – вот что осталось на этом ложе страданий от разумного существа, лежавшего на нем за минуту перед тем.
Дантес взял плошку и поставил ее у изголовья постели на выступавший из стены камень; мерцающий свет бросал причудливый отблеск на искаженное лицо и бездыханное, оцепеневшее тело.
Устремив на него неподвижный взор, Дантес бестрепетно ждал той минуты, когда надо будет применить спасительное средство.
Наконец он взял нож, разжал зубы, которые поддались легче, чем в прошлый раз, отсчитал двенадцать капель и стал ждать; в склянке оставалось еще почти вдвое против того, что он вылил.
Он прождал десять минут, четверть часа, полчаса, – Фариа не шевелился.
Дрожа всем телом, чувствуя, что волосы у него встали дыбом и лоб покрылся испариной, Дантес считал секунды по биению своего сердца.